Переведя взгляд с запястья жены на ее лицо, Риарден поймал на себе ее встречный взгляд. Она прищурилась, и он не мог истолковать выражение ее глаз; взгляд Лилиан был замкнут в себе и сосредоточен, он скрывал в себе нечто, старавшееся спастись от разоблачения.
Риардену хотелось сорвать браслет с ее руки. Но вместо этого, покоряясь ее веселому голосу, приветствовавшему очередную гостью, он с бесстрастным выражением лица поклонился стоявшей перед ними даме.
— Человек? Что есть человек? Всего лишь горстка наделенных манией величия химикалий, — обратился доктор Притчетт к группе находившихся на противоположной стороне комнаты гостей.
Взяв двумя пальцами канапе с хрустального блюда, доктор Притчетт отправил бутерброд целиком в рот.
— Метафизические претензии человека нелепы, — провозгласил он. — Этот жалкий комок протоплазмы, полный уродливых и мелких концепций, посредственных и не менее мелочных чувств, воображает себя значительным! Именно в этом, на мой взгляд, и коренятся все горести мира.
— Но какие же концепции, профессор, вы назовете не мелочными и не уродливыми? — с искренним интересом спросила матрона, мужу которой принадлежал автомобильный завод.
— Таких нет, — ответил доктор Притчетт, — просто нет, в рамках человеческих способностей, разумеется.
Молодой человек нерешительным тоном спросил:
— Но если у нас нет никаких добротных концепций, как можно назвать уродливыми те, которыми мы располагаем? Какие здесь существуют критерии?
— Их не существует вовсе.
Слушатели невольно притихли.
— Философы прошлого судили поверхностно, — продолжал доктор Притчетт. — И на долю нашего столетия выпало заново определить цель философии. Она заключается вовсе не в том, чтобы помочь человеку определить цель жизни, но в том, чтобы доказать, что таковой не существует.
Привлекательная молодая женщина, дочь владельца угольной шахты, негодующим тоном спросила:
— Но кто может утверждать это?
— Я пытаюсь, — проговорил доктор Притчетт. Последние три года он возглавлял факультет философии в университете Патрика Генри.
К нему подошла Лилиан Риарден, сверкая бриллиантами в свете ламп.
Выражение ее лица, легкая улыбка казались вышедшими из-под рук того же парикмахера, что укладывал ей волосы.
— Таким трудным человека делает его стремление к смыслу, — продолжил доктор Притчетт. — И когда он поймет, что не имеет абсолютно никакого значения в огромной Вселенной, что всякая деятельность его бессмысленна как таковая, что не имеет никакого значения, жив он или умер, то он сразу сделается существенно, покорней.
Пожав плечами, он потянулся к другому канапе.
Бизнесмен недоуменно произнес:
— Но, профессор, я спрашивал вас о том, что вы думаете в отношении Билля об уравнении возможностей.
— Ах, это? — проговорил доктор Притчетт. — Но, по-моему, я дал ясно понять, что поддерживаю его, поскольку являюсь сторонником свободной экономики. А свободная экономика не способна существовать без конкуренции. Посему людей следует заставить конкурировать. Итак, следует управлять людьми, чтобы заставить их стать свободными.
— Но, видите ли… разве вы не противоречите самому себе?
— Нет — в высшем философском смысле. Необходимо научиться обходиться без рамок статичных формулировок, присущих старомодному мышлению. Во Вселенной нет ничего статичного. Все течет.
— Однако разум говорит, что…
— Разум, мой дорогой друг, является самым наивным из предрассудков. Таково ныне, во всяком случае, общее мнение.
— Но я не вполне понимаю, как мы можем…
— Вас мучит популярное заблуждение: вы предполагаете, что все можно понять. Вы не осознаете того факта, что сама Вселенная представляет собой колоссальное противоречие.
— С чем же? — спросила матрона.
— С собой, с самой Вселенной.
— Но… как это возможно?
— Моя дорогая леди, долг мыслителей заключается не в том, чтобы объяснять мир, но в том, чтобы доказывать, что объяснить что-либо невозможно.
— Да, конечно… только…
— Предназначение философии заключается в поисках — но не знания, а доказательствах того, что человек не может обладать знанием.
— И что же останется, — спросила молодая женщина, — после того как мы сумеем доказать это?
— Инстинкты, — с глубокой почтительностью промолвил доктор Притчетт.
Собравшаяся на другом конце комнаты группа внимала Бальфу Юбэнку. Он сидел, выпрямившись на краешке кресла, стараясь удержать в целости свой облик, в расслабленном состоянии имевший тенденцию растекаться по горизонтали.
— Литература прошлого, — вещал Бальф Юбэнк, — представляла собой мелкое жульничество. Она лакировала жизнь в угоду денежным мешкам, которым служила. Моральные принципы, свободная воля, достижения, счастливый конец, героизм в изображении человека — все это теперь выглядит откровенно смешно. Наш век впервые наделил литературу глубиной, обнажив истинную сущность жизни.
Очень молодая девушка в белом вечернем платье робко спросила:
— А какова истинная сущность жизни, мистер Юбэнк?
— Страдание, — ответил Бальф Юбэнк. — Поражение и страдание.
— Но… но почему? Люди же бывают счастливы… хотя бы иногда… разве не так?
— Это заблуждение исповедуют натуры поверхностные.
Девочка покраснела. Состоятельная дама, унаследовавшая нефтеперегонный завод, спросила виноватым тоном:
— Но что мы должны делать, мистер Юбэнк, чтобы улучшить литературный вкус масс?
— В этом заключается великая общественная проблема, — проговорил Бальф Юбэнк. Его считали литературным лидером века, невзирая на то, что ни одна из написанных им книг не была продана в количестве большем, чем три тысячи экземпляров. — И лично я полагаю, что Билль об уравнении возможностей в применении к литературе позволит разрешить эту проблему.
— О, так вы одобряете этот билль и в отношении к промышленности? Я не знаю, что и думать об этом.
— Конечно же, я одобряю его. Наша культура погрязла в болоте материализма. В погоне за материальной выгодой и технологическими трюками люди утратили все духовные ценности. Мир сделался чересчур комфортабельным. Но люди возвратятся к более благородному образу жизни, если мы заново научим их терпеть лишения. И поэтому мы должны положить предел личной жадности.
— Я никогда не воспринимала эту проблему под таким углом, — виноватым тоном произнесла женщина.
— Но как вы намереваетесь применить Билль об уравнении возможностей к литературе, Ральф? — спросил Морт Лидди. — Это какая-то новая идея.
— Меня зовут Бальф, — недовольным тоном буркнул Юбэнк. — И идея эта кажется вам новой, потому что принадлежит лично мне.
— Ну-ну, я не пытаюсь затеять ссору! Я просто спрашиваю. — Морт Лидди улыбнулся. Нервная улыбка почти не сходила с его лица. Он был композитором и писал старомодную музыку для кино и модернистские симфонии, исполнявшиеся в полупустых залах.
— Все очень просто, — сказал Бальф Юбэнк. — Необходимо выпустить закон, ограничивающий продажу любой книги десятью тысячами экземпляров. Эта мера откроет литературный рынок перед новыми дарованиями, свежими идеями и некоммерческой литературой. Если запретить людям раскупать миллионные тиражи какой-нибудь дряни, они волей-неволей начнут покупать более качественные книги.
— Что-то в этом есть, — промолвил Морт Лидди. — Однако не отрицательно ли повлияет подобная постановка дела на банковские счета писателей?
— Тем лучше. Позволять писать следует только тем, кто делает это не из корысти.
— Мистер Юбэнк, — спросила юная девушка в белом платье, — но что в таком случае делать, если купить какую-то книгу захотят больше десяти тысяч человек?
— Десяти тысяч читателей вполне достаточно для любой книги.
— Я имею в виду совсем не это. Я про то, что если они захотят?
— Это совершенно не относится к делу.
— Но если книга содержит интересное повествование, которое…
— Сюжет в литературе следует считать примитивной пошлостью, — презрительно бросил Бальф Юбэнк.
Доктор Притчетт, пересекавший комнату, направляясь к бару, остановился, чтобы заметить:
— Именно так. Так же как логику следует считать примитивной пошлостью в философии.
— А мелодию примитивной пошлостью в музыке, — добавил Морт Лидди.
— О чем шум? — осведомилась Лилиан Риарден, остановившаяся возле них, сверкнув бриллиантами.
— Лилиан, ангел мой, — пропел Бальф Юбэнк, — я не говорил еще, что посвящаю свой новый роман вам?
— В самом деле? Спасибо, мой дорогой.
— А как будет называться ваш новый роман? — осведомилась состоятельная дама.
— «Сердце — поилец мой».
— И о чем же он будет рассказывать?
— О разочаровании.
— Но мистер Юбэнк, — отчаянно краснея, произнесла девушка в белом платье, — если вокруг одно сплошное разочарование, зачем тогда жить?
— Ради братской любви, — мрачным голосом ответствовал Бальф Юбэнк.
Бертрам Скаддер сутулился за стойкой бара. Его длинное и узкое лицо словно бы втянулось внутрь тела, за исключением глаз и рта, мягкими шариками выкатывавшимися наружу. Он издавал журнал, носивший название «Будущее» и опубликовал в нем статью о Хэнке Риардене, озаглавленную «Спрут».
Взяв опустевший бокал, Бертрам Скаддер молча подал его бармену для новой порции. Получив его наполненным и сделав глоток, он заметил пустой бокал перед стоявшим рядом с ним Филиппом Риарденом и движением большого пальца дал безмолвное указание бармену. Скаддер решил не заметить пустой бокал Бетти Поуп, стоявшей по другую сторону от Филиппа.
— Вот что, приятель, — сказал Бертрам Скаддер, ориентируя свои зрительные шары приблизительно в сторону Филиппа, — хотите вы этого или нет, но Билль об уравнении возможностей представляет собой огромный шаг вперед.
— Что заставляет вас думать, что он не нравится мне, мистер Скаддер? — смиренно спросил Филипп.
— Ну что ж, его применение окажется болезненным. Длинная рука общества основательно сократит перечень имеющихся здесь шедевров. — Он указал рукой в сторону бара.