ерых сразу. Я это понял еще в училище, когда у нас во время занятий по подводному вождению трое захлебнулись в «Т-54» из-за остановки двигателя и неполной герметичности. И ведь погибшие сами были виноваты, поскольку поленились проверить машину перед выполнением упражнения… Вообще, детство кончается тогда, когда тебя еще в школе тягают на первую, приписную комиссию в райвоенкомат, а уже на какой никакой войне понимаешь, что реальная жизнь очень сильно отличается от фильмов и книжек (я это в Эфиопии познал в избытке), а вот в такие, как сегодня, моменты четко осознаешь, что твоя собственная смерть может быть не просто будничной, а прямо-таки незначительной в длинной цепочке событий большой войны. Я глянул в триплекс, но за стеклом панорамы был виден только заросший травкой придорожный склон.
А потом где-то далеко вверху заревел самолет. Знакомый звук реактивного двигателя, только не на привычном бреющем полете, а много выше. Я не мог видеть, что «F-111Е», уже швырнув бомбу, уходили с набором высоты. Впрочем, их экипажи рано радовались. На машине ведомого, капитана Орриса, уже на отходе от цели заглох правый двигатель, а над Ла-Маншем вырубился и второй. При катапультировании с предельно малой высоты над отделяемой кабиной-капсулой не раскрылся парашют, и капитан со штурманом ухнули прямиком на дно, в устилавшие устье Темзы многовековые наслоения дерьма местных обывателей. Ведущий, майор Кевин Эльтон, благополучно посадил свой «Ардварк» в Гринем-Коммоне и доложил об успешном выполнении задания, но и он еще не знал, что жить ему оставалось считаные часы…
– В смотровые приборы не смотреть! – скомандовал я своему экипажу. Больше для самоуспокоения, чем по необходимости.
Следующей моей мыслью было – а как же они, мать их, целятся, по наводке со спутников, что ли, или какая-то сволочь поблизости корректирует их удар? Так вот зачем были нужны эти гребаные «Брэдли»… Н-да, воздушный ядерный взрыв – это вам не хухры-мухры, распылит на атомы. Если прямо над нами, то это, наверное, быстро. А если промажут? Ой-ей-ей…
Рев и свист самолета или самолетов плавно перешли в тяжкий удар сверху вниз, прямо по ушам, сильный и ни с чем не сравнимый, ощутимый несмотря на толстую броню и танкошлем.
– Тырдец! – сказал вслух грубый Черняев и спустил, словно водопад, длинное матерное ругательство. Я плохо видел его торчащее внизу за пушкой лицо, но почему-то рассмотрел на нем крупные капли пота, бликующие словно утренняя роса на листьях лопуха. Или мне все-таки показалось с перепугу?
И в этот момент мне подумалось: мама, роди, блин, меня обратно! И тут же без паузы – помоги, боженька (и это я-то, комсомолец и кандидат в члены КПСС!) и защити уральская броняшка, тем более что ты такая хорошая, слоеная, со всякими подбоями и надбоями…
На мгновение тесный мир боевого отделения утратил резкость. Сорокатонный танк мелко затрясся, и я почти физически ощутил, как где-то над нашей башней с гулом проходит масса горячего воздуха, а по верхней броне стукается какой-то некрупный мусор. Потом сработала противоатомная защита (раньше никто из нас и не знал толком, как эта самая система ПАЗ работает в натуре), загудела вытяжка нагнетателя, герметизирующая боевое отделение, и замигал красный индикатор на приборе радиационной разведки, вроде бы реагирующий на резкий скачок радиации. Потом, когда прошло минут пять и тяжкий гул снаружи стих, вызывающий мандраж индикатор мигнул и погас.
В тесном, загерметизированном боевом отделении сразу обнаружилась масса запахов – пот, сапожная кирза и ременная кожа, гуталин, табак, пороховая гарь, соляра, орудийная смазка и еще много чего, чем только могут пахнуть три сильно перетрухавших мужика. Ну да, не боятся смерти только дураки и сумасшедщие… Наверное, это были самые длинные двадцать минут в моей жизни. Мы сидели, словно незадачливые тараканы, прихлопнутые тапком посреди ночной кухни, где хозяин неожиданно включил свет, и, что самое главное, не знали – сидим мы просто так или уже медленно и невидимо для самих себя дохнем… Хотя волосы пока вроде не выпадали, а глаза не лопались…
– Дим, у тебя сзади-то все цело? – спросил я Прибылова, ободряюще глядя на его напряженную физиономию.
– Цело, только знать бы, где нынче зад, а где перед, товарищ командир, – ответил наводчик и тяжело вздохнул.
– Трусы свинцовые поддел, что ли? – поинтересовался Черняев и невесело заржал.
Я глянул на часы – с момента взрыва шла двадцать вторая минута. Внутренне холодея, я включил рацию и вызвал своих орлов. Через минуту сквозь треск помех откликнулись Шестаков, Кутузов, а потом и все остальные. Слава богу, живы. Пока. Выходит, хоть чему-то нас суровая и милая Родина научила… Я приказал из машин пока не выходить и уточнить потери, а Кутузову со своими быть готовому начать движение.
– Саня, давай вперед, обратно на дорогу! – приказал я Черняеву.
«В-46» завелся с полутыка, и мы начали медленно выбираться из укрытия.
Я сразу же сунулся к окулярам своего командирского «ТКН-3». Когда глаза привыкли к свету, я не узнал местности, словно это было и вовсе не там, где мы остановились двадцать минут с небольшим назад. Летнее утро словно померкло в сплошной сизой дымке. Откуда дым, я понял почти сразу – трава по сторонам дороги лениво тлела, а ближе к городу виднелись и очаги возгорания с языками пламени, похожие на неряшливые, оставленные раздолбаями-туристами на лесных полянах костерки. Вероятно, наши противники все-таки целились на глазок, насчет спутников и прочих их возможностей я, похоже, погорячился. Несколько западнее города медленно оседал и истончался очень красивый серо-багровый гриб, пониже которого поднимались к небу многочисленные черные дымы.
Я поразился тому, как мир может измениться за считаные минуты. Конечно, сам несчастный Билзен отсюда был плохо виден и до взрыва, но в сильную оптику были видны отдаленные строения, которые прежде были светлыми, а теперь смотрелись, словно вырезанные из черной бумаги театральные декорации, пониже них краснели, разрастаясь, ярко-красные сполохи, похожие на лесной пожар, в том виде, как его обычно показывают в кино или по телевизору. Видно, там сгорело и продолжало гореть в адском костре все, что только могло гореть. Ближние к нашему танку придорожные сараи сохранили свой светлый цвет, но скособочились, лишившись окон и черепичных крыш. Моментально ставшие серыми деревья покосились (некоторые вообще рухнули, сломанные пополам или вывернутые с корнем) и дождем осыпали сухую, свернувшуюся в трубочки почерневшую листву. Атомный листопад, блин. Мгновенная осень…
Дорога впереди нас оказалась засыпана невообразимым мусором, от черепицы до вырванных с корнем древесных стволов и деталей какой-то техники. Видел я как-то в детстве, как в лужицу бензина на лесной поляне кинули бычок. Вспышка, а потом вокруг только опаленная пожухлая трава и дохлые букашки. Очень похоже, по-моему. На дороге метрах в двухстах от нас лежал опрокинутый ударной волной вверх днищем «Т-64А». Правая гусеница была размотана и чем-то слегка напоминала ремень. Н-да, никуда они, выходит, не доехали… Интересно, успел вылезти экипаж или нет? Чуть дальше просматривался второй «Т-64А». Этот стоял как положено, вот только он дымился и башни на нем не было…
Едва мой «Т-72» развернулся на дороге, я провернул башню чуть в сторону и увидел две прошедшие мимо нас, слева от дороги, в сторону города «БРДМ-2» химразведки с белыми номерами 051 и 053 на бортах. Все-таки Сырцов свое дело знал туго.
– Полста первый, – вызвал я Сырцова. – Это Четыреста десятый, доложи обстановку!
– Четыреста десятый, я Полста первый, вижу вас. Похоже, эпицентр взрыва был над западной окраиной города, радиационный фон уже в десять раз больше нормы, по мере приближения к городским развалинам этот показатель растет. Ветер юго-восточный, то есть продукты распада относит севернее, от нас в сторону Голландии, за Канал Альберта. Похоже, командир, мы относительно легко отделались. Я попробую подойти ближе к городу, сделаю дополнительные замеры. Как поняли меня, Четыреста десятый?
– Понял тебя, Полста первый! Только не рискуй и не зарывайся!
– Принято, Четыреста десятый!
Глядя на удаляющиеся «бардамымки» химиков, я приказал Кутузову выходить из укрытий на шоссе и ждать дальнейших приказаний. «Семьдесят вторые» с ревом полезли из импровизированных убежищ.
В моих наушниках возник Четыреста тринадцатый, то есть начштаба Шестаков. Доложил, что предварительно потеряно пять «БРДМ-2», два «БТР-70», три БМП, четыре «Т-64» и два грузовых «Урала», потери личного состава – 112 погибших или пропавших без вести. По раненым и пострадавшим данные уточняются. Что ж, наверное, если бы супостаты наводили точнее, все могло быть куда хуже.
Минут через пять вернулись БРДМки химиков. Сырцов доложил, что у городской окраины у них зашкалило к едрене фене приборы и пока лучше туда никому не соваться, тем более что там сплошной высокотемпературный пожар, который разгорается все больше от ветра, дающего приток кислорода. Я поблагодарил его за храбрость и приказал отходить к основным силам.
Не успел я толком переварить эту информацию, как в наушниках снова возник Девятьсот девяносто первый, ретранслирующий все того же Сто второго, который попросил доложить обстановку и сообщить о потерях. Я доложил, он поблагодарил за мужество, из чего я сделал вывод, что нам, можно сказать, действительно повезло. Однако это было еще не все. Сто второй озадачил меня, поскольку не исключил наличия впереди нас, западнее Билзена, танков противника. Интересно, откуда, блин? Выдвинулись со стороны той самой базы, которая является нашей конечной целью на данный момент? Тогда почему вроде бы и сейчас сидевшие возле базы профессиональные ребятишки, коллеги Ольги Смысловой, их проморгали? Что еще за фокусы?!
Безымянный генерал, которого я знал как Сто второго, мне на это, разумеется, не ответил. Я же не мог знать, что скопление американских танков у Билзена засекли со спутников еще накануне вечером и именно туда летали для уточнения наши самолеты-разведчики. Однако танки эти все время стояли достаточно кучно и в боевой порядок не разворачивались. Поэтому сначала высокое начальство предполагало, что нам предстоит просто встречный бой с ними. В этом случае мы бы вошли в город, перегруппировались, потом по американским «коробочкам» стукнули бы наши истребители-бомбардировщики, а уж потом мы бы добивали то, что останется. Но потом, когда в штабе поняли, куда и зачем взлетели «F-111Е» из Гринем-Коммона, времени на принятие решения почти не осталось. Нас успели тормознуть в последний момент, поскольку пока доложили в Генштаб, пока там что-то решили, пока отдали приказ – слишком много времени потеряли. Сильна Красная армия, но связь ее губит… А сейчас начальство, похоже, вырабатывало некий алгоритм возможных ответных действий…