И вдруг довольно крепко выпивший Олег, нехорошо улыбаясь, сказал, что Лёня «ещё моюю маму не знает, вот бы ему её рядом! Лёнина мама хотя бы помалкивает, а вот моя мама — „с инициативой“, везде ей надо встрять, и это ужасно. И по сравнению с моей мамашей Лёнина мать — просто ангел». Все замолчали, с тревогой прислушиваясь к нелестным замечаниям Олега о матери. И вдруг в тишине раздалось: «Моя мама — дура». Прозвучало как выстрел, сухой такой щелчок, резанувший по нервам. Конечно, все знали, что и Олег, и Лёня так в глубине души о своих матерях и думают, но сказать подобное публично?! Олег перегнул палку, хотя да, это была горькая правда, которую он выстрадал за годы размышлений. И вот теперь, ни с того ни с сего, правда про «маму-дуру» вылезла на поверхность. Ну, Олег выдал! За столом возникла неловкая пауза. После лёгкого замешательства все уже делали вид, что ничего особенного не произошло, но тут Ира посмотрела на лицо отца. Он опустил вилку и в упор уставился на Олега. Глаза его стали бешеными, ноздри раздулись, и вся его напряжённая поза крайней агрессии не предвещала ничего хорошего. «Господи, ну твоё какое дело? — думала Ира. — Неужели у тебя, папа, не хватит ума не вмешиваться?» Нет, не хватило:
— Как это ты смеешь так о матери? Кто тебе дал право так о ней говорить?
— А что? У меня есть право говорить всё что хочу.
— Нет, ты не смеешь.
— Смею. Кто мне запретит? Что хочу, то и говорю.
— Она твоя мать!
— И что? Я её не выбирал. Я её, кстати, люблю, но да, она, моя мать, — дура. И своих слов я обратно не заберу. Даже если бы я так не сказал, кто может заставить меня так не думать?
— Думай, что хочешь, но говорить не смей.
— Ага, ну правильно. Разве это честно? Думать одно, а говорить другое?
Ира чувствовала, что оба каким-то образом правы, но в их такой разной правоте был подвох, гниль, неправильность. Общественный договор, который никто не отменял и которого её отец свято придерживался, осуждая подобные высказывания о родителях, считал их хамством. Любопытно, что про своего брата Веню отец так говорил, часто называл его дураком, но родители — это святое. Про них так говорить нельзя, и в этом нет логики. С другой стороны, замалчивать противные черты родителей было бы ханжеством. Но зачем всё это сейчас обсуждать?
— Да ладно вам. Перестаньте. Хватит, Олег.
Ирина изо всех сил пыталась прервать дискуссию, чреватую обострением и так хрупких, почти несуществующих отношений. Ничего не выходило. Мужчины друг на друга злились и не желали этого скрывать. Лёня немедленно занял сторону Олега против отца. Девочки и Федя дипломатично помалкивали. «А что ты нам рот затыкаешь? Мы просто разговариваем», — это было обращено уже к ней и прозвучало явно грубее, чем положено. Олег был полон агрессии. Видимо, всё его напряжение, всё скрываемое недовольство, вызванное присутствием совершенно чужого ему, неизвестно откуда взявшегося старика, не могло не вырваться наружу:
— Да кто вы такой, чтобы мне указывать?
— Ничего, давно пора, чтобы кто-нибудь тебе указал на твою наглость. Ты, я смотрю, тут распустился. Тебе и сказать никто ничего не может. А я могу и говорю. Распустился, понимаешь…
Опять это «распустился». Ирина страдала от невозможности остановить их. Оба были заведены. Как неприятно, и никто не приходит ей на помощь. Она и сама не понимала, кто должен был уступить. Олег младше, а со старыми людьми, тем более с теми, кто появился в твоей жизни при известных обстоятельствах, так не разговаривают. С другой стороны, отец тоже хорош. Ему в этих обстоятельствах следовало бы быть скромнее, ни с кем не связываться. Она думала, что он до поры до времени будет наблюдателем, а он вмешивался, да ещё как:
— Мать — это мать. Дождёшься, что и твои дети о тебе так скажут. Пожалеешь ещё о своих словах.
— Пап, ну не надо. О чём вы спорите, у нас праздник! Наливайте, у меня есть тост.
Похоже, дискуссия всех заинтриговала, обстановка накалилась, но никто не мог и не хотел остановиться. И тут встрял Лёня:
— Так у них раньше принято было: говоришь одно, думаешь другое, а делаешь третье. Мы с тобой, Олег, так не умеем, а в их эпоху в СССР только так и жили. Ни слова правды. Вот, например, Леонид на войну работал, а считал, что все они за мир во всём мире. В результате всё развалили, а всё равно горды собой, считали, что полезное дело делают. Да если бы ещё делали хорошо. Так нет. Всё у американцев с****или, и атомную бомбу, и всё остальное.
Боже, это же ещё хуже, чем про матерей. Да что они понимают в том, что было раньше. Ни тот, ни другой не имели никакого опыта жизни в СССР — ни плохого, ни хорошего. Способны ли эти средних лет американцы оценить вклад их отцов в общее дело, его высочайший профессиональный потенциал? Нет, конечно. Просто теперь, живя в Америке, они видели «совок» в чёрном безрадостном свете, как империю зла, мешавшую нормальным людям наслаждаться жизнью. Зачем этот старик работал? Ради кого, ради чего? Глупые коммунисты, узурпировавшие власть, ГУЛАГ, всеобщий обман. Советские идиоты, закоснелые в своём идиотизме, ни в чём не разбиравшиеся. Отсталые экономика, наука, образование, медицина — всё отсталое, косное, тупое, при этом почему-то «совки» неизвестно чем кичатся. За эти клише ни тот ни другой не выходили. Этот непонятный старик за их столом во всём виноват лично, даже больше, чем другие. Да что он вообще понимает? Зачем пришёл? Ещё учить их будет! Да он ногтя их не стоит!
Отец почему-то внезапно успокоился:
— Всё не так, ребята, как вы это себе представляете… всё не так. У меня была интересная, творческая жизнь, я немалого достиг, не меньше, а может, и больше вашего. Умные люди не говорят о том, чего не знают. Вы же считаете себя умными людьми. Не судите обо мне. Не стоит. В то время, в котором мне выпало жить, я занимался единственно важным и творческим делом. В этой отрасли работали лучшие умы всей огромной страны. Постарайтесь это понять. Уверен, что и вы тоже на моём месте работали бы там же.
Отец нашёл правильный умиротворяющий тон. Перепалка угасла так же внезапно, как началась, но Ирина видела, что отец ничего им не простил, просто счёл нужным разрядить обстановку. Может, её пожалел. Что ж, и на том спасибо.
Расстановка сил стала Ире предельно ясна: на Федю расчёта никакого, он будет блюсти нейтралитет и молчать, девочки примут сторону мужей, что тоже неудивительно. За папу — она одна, но с детьми ссориться ей сейчас не резон. Отец действительно чужой, можно только надеяться, что со временем они его примут. Насколько быстро? В каком моральном статусе? Признают как старшего и уж точно равного или будут делать ему терпеливую и унизительную скидку, которая его никогда не устроит? Ира знала, что эти проблемы сейчас были единственными, которые её по-настоящему занимали, но обсудить их ей было не с кем. Совершенно не с кем.
Да, по сути она ничем не могла повлиять на развитие событий. Ей хотелось надеяться, что всё будет хорошо, но в свои без малого семьдесят она понимала, что надежды сбываются далеко не всегда. Как бы ей хотелось думать, что папин характер изменился к лучшему, что он стал менее заносчивым, агрессивным, самолюбивым, но нет — он был прежним и, соответственно, дипломатия и умение ладить с людьми не были его сильными сторонами. Он не то чтобы не мог, он скорее не хотел быть гибким. Не он должен был приспосабливаться к людям, а люди к нему. Отец был в этом уверен. Олег, к сожалению, тоже был таким, с этим Ира ничего не могла сделать. Эти два мужчины, которых разделяла чёртова уйма лет, были похожи — и своими сильными чертами, и слабостями. Если бы папа оказался на месте Олега, он вёл бы себя точно так же. С кем в её семье отец мог по разным поводам серьёзно конфликтовать? Только с Олегом. Наверное, через это им всем нужно было пройти, не пройдут — ничего не получится.
Вечер вступал в заключительную стадию. Марины долго не было, она ходила наверх укладывать Наташу. Вторая бутылка водки была уже наполовину пуста. После неприятного разговора все расслабились и, словно забыв о присутствии деда, стали вести себя как обычно. Сначала Ира обрадовалась, ей казалось, что её папу приняли за своего, и это было просто здорово, но она ошиблась — расслабленность повлекла за собой традиционные упражнения в пошлости. Лёня пришёл в прекрасное расположение духа и завёл что-то про «письку и попку». Ира прекрасно понимала, что это они так тестируют её отца, насколько старику доступно их чувство юмора. Если доступно — свой, а нет — значит, чужой. При нём надо будет держать язык за зубами, следить за базаром и прочее. А может, это вовсе и не было тестом, просто им хотелось делать назло, ни в чём себе не отказывая и эпатируя непрошенного старика. Когда начались скабрезности, отец только морщился, потом замелькали матерные слова, что-то разгорячённо рассказывавший Олег в запальчивости вставлял в свою речь «блин». Папа и понятия, конечно, не имел, что сейчас так употребляют это невинное слово, но сразу же по контексту догадался, что оно заменяет. Для него это было неприемлемо. За семейным столом, рядом с детьми, при женщинах, со старшими!? Что за дикость!
Ирина подозревала, что он презирал ребят не только за использование мата, но и за то, как они это делали! Плохо, неуместно, не мастерски — как мог бы он сам. В их устах ругань выходила убогой и более грубой, чем ей предназначено. Он презирал их всех, её саму, Федю, внучек, за то, что они такое допускали — их попустительство делало возможным любое неприличие. Ира видела, что отец был ошеломлён поведением своей семьи, уязвлён в самое сердце, ему было за них стыдно. Сильно помрачнев, он демонстративно вышел из-за стола и пошёл к детям. Краем глаза Ира видела, что дети сейчас в нём не нуждались, он отошёл и стал невидим, а потом они все дедушку услышали. Он играл на рояле. Он впервые решился на это почему-то именно сегодня. Может, хотел отвлечь себя от горьких разочарований, причиной которых явились они все.
Ирина стала забывать, как играл отец. В памяти у неё сохранилось лишь ощущение странного сочетания лёгкости и мощи, когда музыка звучала в отцовских импровизациях, он властвовал над нею, придавая темам разные формы. Сейчас он играл самозабвенно, так, что все повставали из-за стола и сгрудились вокруг рояля. Дети тоже подтянулись, разом побросав то, чем занимались минутой раньше. Ира узнала пошловатый романс «Веселья час». Надо же, как он умел? Романс становился то вальсом, то танго, то даже маршем. Но вальс был идеальным вальсом, а под марш хотелось идти строем. Казалось, у отца был свой собственный стиль, но Ира знала, что это не совсем так. Он использовал язык джаза своего времени — 20-х, 30-х, и играл в манере своего кумира Александра Цфасмана, о котором присутствовавшие ничего не знали. Всё отцовское тело слегка подпрыгивало в такт, ноги ударяли по педалям. Отец великолепно чувствовал ритм, он был у него в пальцах. Он укладывал импровизацию в особый пульс, играл то медленнее, то быстрее, ни разу не сбившись с размера.