На шоссе единственная колея оказалась изрядно раздолбанной, и они продвигались вперёд без особых проблем, хотя когда Ирина заехала чуть в сторону, правое переднее колесо забуксовало и их слегка развернуло влево.
— Ты что! Держи машину! Нельзя из колеи выезжать! Непонятно? — отец крикнул ей свои замечания в такой резкой, унизительной манере, что Ирине сразу захотелось плакать. Легко ему говорить, сидит себе на пассажирском сиденье и критикует.
— Пап, я стараюсь. Я же тебе говорила, что я не умею по такой погоде ездить.
— Я вижу, что ты ничего не умеешь. Ладно, тут, видать, никто не умеет. Особенно бабы, — добавил он зло. — Лезут за руль, лучше бы дома сидели.
Действительно, то тут, то там по обочине дороги стояли развёрнутые под разными углами брошенные машины. Понятное дело, в такую погоду люди здесь терялись, не знали, как справиться с трудностями вождения. У отца был другой опыт. Здешние водители его раздражали, казались неумёхами.
Когда они подъехали к подножию Марининой горы, оказалось, что о том, чтобы подняться наверх, и речи быть не могло. Отец, может, и питал иллюзии по этому поводу, но Ира была уверена, что так и будет. На нижних улицах стояли кое-как припаркованные машины, и найти хоть какой-то просвет, чтобы оставить машину, было проблемой.
— Давай вон туда. Видишь? Около серого дома.
— Как я туда подъеду? Там сугроб.
— Ладно, давай я сам.
Ира молча остановилась и вышла. Отец тоже вышел, достал из багажника лопатку и стал расшвыривать снег, приминая наст. Потом он подал машину назад и резко, на высокой скорости, въехал на расчищенное место. Он попробовал ещё поправить машину, поставить её поровнее, но колёса буксовали и провалились глубже.
— Ну и как мы будем отсюда выезжать? — Ирина считала, что все их манёвры — сущее безрассудство.
— Меня сейчас это не волнует. Выедем как-нибудь. Пошли скорей.
Отец решительно стал подниматься по самой середине дороги, где едва просматривалась узкая тропинка. Над тротуаром возвышались высокие сугробы. «Интересно, какой у него план? Как это поможет Марине? В любом случае съехать с горы нереально. Он что, не видит?» — свои соображения она отцу озвучивать не стала. Какой смысл? Он был на взводе, весь ощетинился и, наверное, не счёл бы нужным вообще на её глупости отвечать. Марина вряд ли выходила из дома, на площадке перед домом лежал нетронутый снег, на котором отпечатались их глубокие следы. Марина открыла дверь, и сразу послышался тоненький, безнадёжный Наташин скулёж. Так плачут дети, которым плохо, но громко кричать они уже устали. Мелихов подбежал к ребёнку и пристально вгляделся в лицо. «Ужас, весь глаз заплыл. Нужно в больницу», — отец воочию убедился, что они правильно сделали, что приехали. Он вышел в гараж и открыл среднюю дверь, где стояла тяжёлая чёрная машина Олега. Ирина с удивлением наблюдала, как отец начал делать странные вещи: он поочерёдно откручивал на каждом колесе вентиль и выпускал из шины воздух. «Пап, зачем ты это делаешь?» — ей казались абсурдными его действия. «А ты не видишь? Снижаю давление в шинах. Колёса будут лучше держать» — буркнул он ей в ответ. Он открыл большую спортивную сумку, которую он ещё внизу вытащил из багажника, и упрямо тащил её с собой. Ира недоумевала, что у него там может быть, но ничего не спросила. Из сумки он вытащил два мотка прочной плетёной капроновой верёвки жёлтого цвета и начал мотать её по переднему колесу в двух направлениях так, что образовывались Х-образные кресты. Намотанную и завязанную верёвку он с усилием фиксировал узлом, так что верёвка прочно охватывала колесо и не скользила. С первым колесом он возился довольно долго, но со вторым дело пошло быстрее. Ирина хотела ему помогать, но он, тяжело дыша, только бросил ей: «Отстань». Ирина видела, что отец устал, но, как только колёса были замотаны, он вошёл в дом и нетерпеливо крикнул Марине, что пора выходить.
— Я поеду с вами, — Ирина всё ещё не представляла себе, как отец поведёт машину.
— Нет, сиди здесь с Женей. Зачем ты нам нужна? — Мелихов сказал это своим обычным, не терпящим возражений тоном, но Ирина и не думала сдаваться. Она решительно уселась в машину.
— Дедушка, ты не съедешь. Мы разобьёмся. Дедушка, я боюсь. — Марина хотела, чтобы её успокаивали.
— Не бойся. Мы не разобьёмся. Самое страшное, что может быть, — это мы просто остановимся, и всё.
— Машину понесёт и мы разобьёмся.
— Ну, сиди дома. Пусть Наташа орёт. Ты знаешь, что у неё с глазом? Знаешь, насколько это опасно? Знаешь?
Марина замолчала и понесла Наташу в машину. Как только Мелихов медленно подал машину назад и она очутилась на снегу, колёса сразу начали буксовать. Ира видела, что отец поднял ручной тормоз только наполовину, газанул, а потом резко сбросил газ, одновременно выкручивая руль. Машина встала задом вверх. «Пап, мы же вверх собирались ехать, зачем ты так машину развернул?» — Ирине казалось, что папа растерялся и делает глупости. «Села, так молчи! Ты что, мне советы собралась давать?» — отец даже не удостоил её ответом. Что он делает, им же надо вверх подняться, чтобы потом ехать вниз по более пологой параллельной улице! Вместо ответа отец начал раскачивать машину взад-вперёд, потом резко нажал на газ, и они на довольно высокой скорости устремились вверх задним ходом. Ничего себе! Ирины ладони, впившиеся в сиденье, резко вспотели.
Метров двести они проехали назад на высокой скорости до левого поворота на почти ровную улицу. Когда отец стал осторожно поворачивать влево, машину занесло, и она бесконтрольно устремилась к чьему-то почтовому ящику. «Тормози, пап, тормози!» — Ира не могла себя сдерживать. А отец и не думал тормозить — он выкрутил руль в сторону заноса, как раз к надвигавшемуся на них столбу с почтовым ящиком. Смотрел он в это время прямо, туда, где им нужно было оказаться. Он часто-часто нажимал на тормоз, и, не доезжая каких-нибудь полуметра до столба, машина выровнялась. Отец вывел её чуть вправо, где виднелись проталины и проступал чистый асфальт. Они благополучно доехали до параллельной улицы, которая, хоть и не так резко, как Маринин бульвар, но вела под уклон. В машине было тихо, только слышалось Наташино хныканье. «Сейчас мне ещё хоть одно слово под руку скажешь, я тебя отсюда выкину. Поняла?» — папа, оказывается, слышал, как она советовала ему тормозить. Ирина промолчала.
Они плавно поехали вниз. Ирина видела, как отцовские руки прямо-таки впились в руль, плечи его поднялись, тело подалось вперёд. Она взглянула на его лицо: бледный, закушенная губа. Вся его неестественная поза говорила о крайнем напряжении, машина ехала медленно, нога Мелихова оставалась на газе. Машина замедлялась, но Ира видела, что на тормоз он не жал, тормозил он, как он сам сказал, газом. Федя тоже когда-то учил её так делать, но Ирина не очень поняла — зачем ей учиться таким премудростям! «Дедушка, осторожно, вдруг нас вниз понесёт», — Марина тоже беспокоилась. «Марин, успокойся, уже не понесёт», — было видно, что отец и сам немного успокоился, поняв, что справляется.
Через минуту они были уже внизу. Марина пересела за руль, потому что на шоссе отца могла остановить полиция. Когда у Марины не получилось тронуться, Мелихов не стал давать ей советы, как сдвинуться с места. Он молча вышел, вытащил из-под задних сидений резиновые коврики и подложил их под передние колёса. Марина выехала на более-менее наезженную колею, и он вернул коврики на место. «Надо бы нам верёвки отвязать, да ладно… так доедем. Надо же ещё домой вернуться», — Мелихов явно расслабился.
Дорога к госпиталю была расчищена и посыпана песком. Снег вообще начал таять, и к врачу они попали довольно быстро. Даже в неотложке ждать пришлось совсем недолго. Папа, быстро устав от Наташиного хныканья, от больных и беспокойных людей и их родственников, сказал, что пойдёт пройдётся, что ему здесь делать нечего. Взял Ирин телефон и попросил ему позвонить, когда они будут готовы ехать домой. «Ну, естественно, к врачу папаня не пойдёт. Орущих детей и нервную обстановку больницы он никогда не любил», — Ира сразу вспомнила, что в аналогичной ситуации, когда он отвёз маленькую Марину с загадочным приступом, который оказался аппендицитом, в больницу, он тоже удалился.
Доктор совершенно не удивился, что они решили ехать в больницу, даже сказал, что при травме глаза, особенно у ребёнка, «никогда не знаешь, даже если кроме опухоли и покраснения ничего не видно, зрение может ухудшиться позднее, и с этим шутить нельзя». Оказалось, что у Наташи слегка повреждено веко, но роговица не тронута, зрачок тоже, слава богу, не повреждён. На свет Наташа реагировала нормально, а главное — нет отслоения сетчатки. Марина спрашивала, что делать, но врач ничего не посоветовал, само пройдёт. Предупредил, что глаз какое-то время может слезиться. Марина порывалась что-то ещё спросить, но доктор устало им улыбнулся и попрощался. Действительно, приёмный покой был переполнен больными, их и так приняли без очереди. В зале были и другие дети, но Наташа была одна такая маленькая.
Домой они вернулись без приключений. Маринин бульвар изрядно подтаял, но Мелихов никому из них руля не доверил, сам доехал до самого гаража, в который, правда, ему въехать не удалось. Так и оставил машину враскоряку на подъездной, покрытой льдом, площадке. «А может, нам опять коврики подстелить?» — заикнулась было Ира, но отец отрицательно покачал головой. Было видно, что он очень устал, миссия была выполнена, и попусту суетиться он уже не хотел.
Дома Ирина пыталась поговорить с ним про его подвиг:
— Пап, как ты это делал? Знал, как надо?
— Знал, наверное, но все мои действия были на автомате. Я же всю жизнь по снегу в Москве ездил. Забыла? Ах, чёрт, верёвки у них в гараже оставил. Как снял, так и бросил. Они, наверное, стёрлись. Федьке новые придётся покупать.
Мелихов сказал это с деланой досадой, но было видно, что никакие верёвки его сейчас не интересуют. Пусть Олег их сам снимает, а с него хватит. Вечером Ирина рассказывала Феде о том, что сегодня случилось, он ахал, ужасался, восхищался, о чём-то спрашивал, но отец этот разговор поддерживать не хотел. Вечером позвонила Марина, чтобы им сказать, что Наташе лучше и она уснула. Потом захотела поговорить с дедом.