По дороге на работу Ира не переставала удивляться той ненормальной обыденности, какой пока сопровождалось папино появление: завтрак, телевизор, машина, её указания насчёт обеда, тёплые штаны, ковбойка с начёсом. Отец ещё спрашивал, не почистить ли ему картошки. Опять эта картошка… в свой последний день отец как раз чистил и жарил для них картошку. Он был уже мёртв, а они молча ели его ещё тёплую картошку. Девочки были маленькими, ни о чём не спрашивали, а у неё в горле стоял комок, который эта папина последняя услуга спровоцировала.
Ирина работала, иногда почти полностью отвлекаясь от вчерашнего, но мысль, что вечером она увидит дочерей и надо собраться с духом и как-то всё им объяснить, наполняла её ужасом. «Дедушка вернулся! — этого не может быть, потому что не может быть никогда!» И они будут правы. И что сделают? Сочтут это глупой шуткой? Или подумают, что она внезапно сошла с ума? Начнут уговаривать, что так не бывает? А вот посмотрим, когда они сами его увидят! Узнают, не смогут не узнать. В этом Ирина была абсолютно уверена. Интересно, что самого его проблема, как она будет признаваться в том, что у них в семье теперь пришелец с того света, совсем не волновала. Было ощущение, что никаких особых объяснений папаня давать не намерен. Ира внутренне улыбнулась тому, с какой лёгкостью у неё вылезло старое прозвище отца — «папаня». «Надо мне самой было у него спросить. Пусть бы хоть что-то объяснил. Хорошо устроился. Я что, не имею права ничего знать? Или, вот интересно, про дурацкую коробку передач спрашивал, про русское телевидение спрашивал, а про внучек — нет. Это вообще нормально?» — Ирина сама чувствовала, что злится. Отец её одновременно и злил, и умилял. «Взял ли он себе поесть? Там в холодильнике и нет особенно ничего. Он же не знает, где что лежит. Сидит один, голодный, в чужом доме. На второй этаж ему, должно быть, трудно забираться? Ничего не трудно. Мне сейчас, наверное, труднее», — Ирой владели путаные мысли. Как она будет говорить дочерям о деде, она себе не представляла, но знала, что сказать всё равно придётся, тем более что держать в себе новость казалось невозможным.
Ирина позанималась с детьми, старшая дочь Лиля мыла посуду, младшая — Марина — привезла Настю и ушла с маленькой Наташей в магазин, пообещав через час вернуться. Ирина слышала, как хлопнула входная дверь, с работы вернулся Лёня, Лилин муж. Народ постепенно собирался, и никто ни о чём ещё не подозревал. В прихожей раздался голос Марины и детский голосок малышки Наташи. Миша, Настя и Женя, старшие внуки, с которыми Ирина занималась, выбежали в коридор. Громкие голоса, смех, весёлая возня, неубедительные увещевания взрослых. Обычно, поучаствовав пару минут в общей сумятице, Ира уезжала домой, но не сегодня. Сейчас она им выдаст:
— Ребята, пройдите в комнату. Мне надо вам кое-что сказать.
Видимо, на её лице было написано заметное напряжение, потому что никто не стал спорить. Взрослые потянулись в комнату, дети — за ними. Марина взяла на руки Наташу. Её «кое-что сказать» явно не предвещало ничего радостного. Лица близких были серьёзны. На них застыло нервное ожидание.
— Вчера ночью нас с папой разбудил звонок в дверь. Мы открыли и увидели дедушку. Он вернулся с того света, чтобы с нами жить. Вот такая новость.
Ирина замолчала, главное было сказано. Более коротко событие было не изложить, и Ирина, изложив самую суть, ждала теперь вопросов, но их не было. Все как воды в рот набрали. «Что же они молчат? Неужели сказать нечего?» — Ирина была готова начать обсуждать событие, но никакой реакции не наблюдалось. Повисшее молчание становилось гнетущим, и Ирина не выдержала:
— Чего молчите? Сказать нечего?
— Подожди, мам, я не поняла, кто вернулся? — Марина начала первой.
— А вы не слышали? Я сказала, дедушка. Ваш дедушка. Помните его?
— Помним, но… — это уже была Лиля.
— Что — «но»? Вот вам и «но»! — Ирина чувствовала, что ни с того ни с сего становится агрессивной, как будто девочки виноваты в том, что произошло.
— Подожди, Ир, этого же не может быть, — ага, Лёня встрял.
— Знаю, что не может, но есть!
— Как это? — опять Лиля.
— Слушайте, ребята, я не знаю, как. Ничего не могу вам объяснить. Я пыталась у него спросить, но он пока молчит. Может, потом скажет.
— Мам, а какой он? Страшный? — ага, Марину интересует внешняя сторона вопроса.
— Нет, никакой он не страшный, он скорее красивый.
— Он же должен быть сейчас очень старым, больше ста лет, — Лиля пыталась быть логичной.
— Да нет, в том-то и дело. Это мы тут старились, а он выглядит даже лучше, чем тогда, когда умер. В общем, прекрасно выглядит.
— И что нам теперь делать? — вопрос задала Марина, но он был написан на всех лицах, даже на детских.
— Ну, откуда я знаю.
— А папа что?
— Папа интернет ему показывал.
— И как ему интернет? И вообще всё здесь? Круто!
— При чём тут это? Об этом разве надо сейчас говорить?
— Бабушка, а где он сейчас, ну, этот новый дед? — Миша. Прямо не в бровь, а в глаз. Молодец. «Где?» — вопрос практический, гораздо лучше, чем «откуда», которого Ирина так боялась.
— «Новый дед», как ты, Миша, говоришь, у нас дома.
Все опять замолчали, и Ирина понимала, почему: новость была настолько несуразной и ошеломляющей, что ребята просто не знали, что спрашивать. В общем-то, она и сама себя так вела — бытовая сторона вытесняла непонятную дикость, делала её более приемлемой для осознания.
— А сам-то он что говорит? — Лёня надеялся хоть что-то понять.
— Не мучай меня, Лёнь. Ничего он не говорит. Вернулся и всё.
— Нам надо с ним поговорить. — Лёня не сдавался.
Договорились прийти в субботу к Лиле в гости. Так или иначе собирались вместе поужинать. Ирина обещала привести «папу», но никакого энтузиазма на лицах родственников она не увидела. Возвращаясь домой, она всё пыталась понять, почему: из-за дикой, сюрреалистичной ситуации, или, если называть вещи своими именами, потому, что её папа был теперь никому не нужен? Ну, а как она хотела? В семье издавна сложился определённый баланс, а теперь он нарушится. Кому это было нужно? Старшие родственники умирали, нормальная смена поколений, а теперь… что будет? Все чувствовали, что грядут изменения, которых никто не хотел и не ждал. Было страшно. А отец, понимал ли он их страх?
Домой Ирина спешила совершенно не так, как обычно. Конечно, Федя уже вернулся с работы, но папа всё-таки ждал не Федю, а её. Хотел есть или просто соскучился? Папа с Федей услышали, как подъехала её машина, и, как только она хлопнула дверью, стали немедленно спускаться вниз. С компьютером опять возились — это казалось Ире очевидным. Она переоделась и сразу стала хлопотать на кухне: мысль, что отец голоден и она обязана его как можно быстрее накормить, не давала покоя. Он сидел на диване и о чём-то вяло разговаривал с Федей. Из-за шкворчащих на сковородке котлет Ира не всё слышала. Опять про компьютер, какие-то новости. Ире снова показалось странным, что папа интересуется какими-то, с её точки зрения, второстепенными вещами. Когда она оборачивалась, она видела довольно хмурое папино лицо, он, безусловно, был чем-то недоволен.
Они неспешно ужинали, Федя предложил папе немного выпить, и тот с готовностью согласился. «Нет, вино не открывай, я, если можно, водки немного выпью», — ну кто бы сомневался, что он захочет водки! Федя тоже себе налил, хотя обычно по будним дням они не пили. «Бедный, хочет компанию поддержать», — подумала Ирина. Федя и ей собрался поставить рюмку, но она отказалась, что не произвело на папу никакого впечатления. Он бы, наверное, и один пил, так что зря Федя суетился.
— Как ты, пап, день провёл? — Ира задала этот вопрос, сама не зная, что ей хотелось бы услышать.
— Телевизор смотрел, потом щётку тут у вас искал, не нашёл. И где у вас пылесос? Ты должна всё мне показать, где что лежит.
— Зачем тебе щётка?
— Зачем? Да у вас грязь везде — мусор на полу, пыль таким слоем лежит, что всё уж серое. Паутина. Дайте мне пылесос, я тут завтра хоть немного всё в порядок приведу. Вы что, никогда не убираете?
— Убираем, пап, только нечасто. Как-то не до того, да и трудно стало.
— При чём тут «трудно»? Я вот так и знал, что, когда меня не станет, вы грязью зарастёте. Теперь вижу, что был прав. Это потому что ты — грязнуля, вся в мать. У них в Черкизово всегда грязно было. Можно подумать, что ты раньше часто убиралась!
Что ж, ничего нового. Папа противопоставляет свой род «чистюль» с маминым — «грязнуль». Как это неприятно. Неужели это так для него важно? Ирина моментально вспомнила тётушку, папину сестру, которая в мытье хрусталя проводила все выходные. Неужели отец считал, что жить надо именно так? Как всегда в таких случаях, она почувствовала желание оправдаться:
— Пап, я уберу. Завтра с утра и уберу, сколько смогу.
— Не надо. Я сам всё сделаю, не стану тебя просить. Тем более что тебе трудно.
— Папа, мне под семьдесят. Не понимаю твоего сарказма.
Отец ничего не ответил. Обычная его манера не отвечать, когда он не согласен и недоволен. В жёстком отцовском взгляде читалось осуждение: его дочь — ленивая и распущенная неряха. Прямо, дескать, стыд. А главное, он так и думал. Отец обожал, когда подтверждалось то, что он утверждал. А ещё в его взгляде читалось чуть брезгливое сочувствие: как же ты, милая моя, постарела, растолстела — плохо за собой следишь. Надо гулять и поддерживать себя в форме. Он же себя поддерживал, а она — не в него пошла. Ирина ждала, что он как-то пройдётся по её внешности, но папа этого делать не стал. Сейчас не стал, но Ира чувствовала, что он обязательно этой темы коснётся. Тридцать лет назад она была довольно ухоженной молодой женщиной, а сейчас — почти старуха. Он, естественно, заметил перемену, и ему неприятно. Хорош бы он сам был, столетний ветхий старикашка! Не дожил до этого, не состарился.
А Федя уже открывал кладовки и показывал, где у них щётка и пылесос. Хотел объяснить, как им пользоваться, но отец сказал, что разберётся. Ирина с неудовольствием заметила, что Федя перед папой лебезит, то есть вошёл в свой прежний статус: есть папа — хозяин дома и глава семьи, а есть он, Федя, муж дочери.