– Что за инаугурация? – Лисе было неловко нарушать молчание, но слова отвлекали от наблюдения за тем, как машина распихивает прохожих.
Саша глянула в зеркало заднего вида, насмешливо вскинув бровь.
– Когда в Кварталах меняется власть, люди по-разному реагируют. Несколько дней все стоят на ушах, потом либо стихает, либо нового Короля убивают и… Выдвигается новый, как правило – из Свиты.
– А ты не хочешь быть Королем? – Вопрос прозвучал глупо, Саша засмеялась, и Данте предупредительно пнул водительское сиденье.
– Во-первых, я из Города, кто бы что ни говорил, мне этого не забудут. Во-вторых, я слишком, слишком стар для этого. – Данте коснулся застегнутой на все пуговицы рубашки в том месте, где крепился собирающий кристалл.
у него есть души.
– Зато новый Король слишком молод, – снова вклинилась Саша.
– Зато у него хватило духу прострелить Бучу башку, – парировал Данте.
Саша нахмурилась.
– Души – это мерзко, – пробубнила Лиса.
– Очень, – согласился Данте. Он вдруг задумался, посмотрел на Лису так, будто впервые увидел ее по-настоящему. – И все же почему ты приехала сюда?
Лиса больше не колебалась. В Кварталах она почувствовала свободу, ту свободу, которая позволяла говорить вслух, что произошло на самом деле.
– Моя сестра умерла в этот день. После операции. Почти сразу. Дома просто невыносимо.
– Сразу? – Данте наклонился чуть ближе, пытаясь перехватить Лисин взгляд. – Стремительное поглощение?
– Ну.
Данте кивнул. Лисе показалось, она слышит, как он думает. Затем Данте залез во внутренний карман пиджака и протянул Лисе визитку, бумажную визитку.
– Вот. Так ты сможешь со мной связаться. Если захочешь. Можем поговорить, например, о душах.
Лиса взяла визитку. Шершавая поверхность бумаги приятно скользила под одним из оставшихся пальцев культи, и до Лисы дошло, что все это время она ходила без протеза, но никто не обратил внимания, она и сама забыла. Машина затормозила у поста. У ворот выстроились ударники, видимо, до них дошли слухи об инаугурации. Местных, как ни странно, не было видно, и Лиса выбралась из машины.
– Хорошего дня, – сказала она, прижимая культю с визиткой к груди.
Данте засмеялся и покачал головой:
– В Кварталах таких не бывает.
Лиса нырнула обратно в темный коридор. Она несколько раз оборачивалась, нежно поглаживала культяпку – открытую, веселую. Изнутри ее колола электрическая щекотка. Данте сказал, что в Кварталах не бывает хороших дней, но для Лисы один такой день все-таки сегодня.
Дополнение к статье 20 Кодекса Города«НАКАЗАНИЕ ЗА НЕПРИСТОЙНОЕ ПОВЕДЕНИЕ»
Фрагмент
Основная функция статьи 20 Кодекса Города «НАКАЗАНИЕ ЗА НЕПРИСТОЙНОЕ ПОВЕДЕНИЕ» – недопущение угрозы свободе и безопасности горожан, а также поддержание общественного правопорядка и основ идеологии Прогресса.
Непристойное поведение – поведение индивида, подрывающее незыблемость его/ее/их статуса горожанина.
Существуют следующие категории действий, которые могут быть классифицированы как непристойное поведение:
1. Вербальное нарушение
Высказывание, утверждение и/или иная форма озвученного суждения, прямо или косвенно нарушающего положения Кодекса Города.
Высказывание, утверждение и/или иная форма озвученного суждения, прямо или косвенно подрывающего основы идеологии Прогресса.
Высказывание, утверждение и/или иная форма озвученного суждения, прямо или косвенно оскорбляющего представителей Власти Города и прочих уполномоченных лиц.
2. Поведенческое нарушение
Не согласованные Властью и центральным департаментом Единой Ударной Группы мероприятия – их организация и/или участие в них на территории Города. Список включает казино, тотализаторы, публичные дома, политические дебаты, бои и пр.
Употребление на мероприятиях, согласованных Властью и центральным департаментом Единой Ударной Группы, алкогольной продукции в объеме, провоцирующем непристойное поведение индивида.
Употребление на мероприятиях, согласованных Советом и центральным департаментом Единой Ударной Группы, любого количества наркотических средств, в том числе лекарственных.
Публичная демонстрация развратных действий разного характера (в том числе связанных с внешними атрибутами, а именно: макияжем, прической, предметами одежды, аксессуарами и пр.).
Любое действие, попадающее под характеристики категории мерзотностей.
Полный список и уточняющие расшифровки в Приложении.
На похоронах сестры Лиса хотела сказать правду:
лилит была сукой. заносчивой гадкой стервой.
А еще на ее похоронах были лилии. Не потому, что эти цветы до сих пор считались похоронными, а потому, что Лилит их очень любила. Лилит нравились мясистые белые луковицы, вязкий сладкий запах – символ чистоты. Цветы оттеняли ее тщеславие. Лилит шутила, что будет пересаживать себе души, пока не станет самой выдающейся пианисткой Города, не просто известной, но лучшей.
Во время разговоров о душах Лиса вспоминала далекие времена, когда людей продавали, словно предметы интерьера. И вот в их прогрессивном Городе, эпицентре технологического и культурного развития, история повторялась вновь. Участники Аукциона улыбались, поздравляли друг друга с приобретением и совсем не задумывались о том, что там, на верхних этажах Аукционного Дома, умирали ребята с Окраин. Лиса слышала, что в Окраинах всех доноров называли героями. Жалкая попытка оправдать традицию выращивать из собственных детей идеальных доноров. А реципиенты радовались возможности поставить свою судьбу на перезагрузку. Смерть во имя вечной жизни. Такая ирония.
Лилит бредила этой идеей давно, бредила не столько музыкой, сколько славой, творческим бессмертием, поэтому она с легкостью поверила в теории Якова, взращенные на тщеславии, которое учитель и ученица делили на двоих. Лиса знала, что Лилит больше всего на свете хотела душу, которая помогла бы осуществить ее мечту.
В тот день Лилит давала свой первый концерт – первый с новой душой, его поставили на тот же вечер, через несколько часов после пересадки. Она сидела за роялем, безукоризненная в своем двадцатилетии. Ее лицо будто отполировали, и казалось, что кожа слегка подсвечивается изнутри. Лилит была вся в белом, и ее распущенные волосы почти сливались со струящейся тканью платья. Яков, пригнувшись, носился по сцене, и его кудряшки задорно подпрыгивали, а козлиная бородка дергалась, потому что Яков постоянно жевал губы. Лилит закатила глаза и нажала на клавишу – рояль загудел возмущенным до.
– Секунду-секунду, скрипочка! – запричитал Яков. – Не будь такой эспрессиво, Лилит, звездный час никуда не денется.
– Меня сейчас вывернет! – запротестовала Лилит. – Сколько можно тянуть?
Яков ей не ответил, занятый перемахиваниями со светооператором. Яков по-дирижерски выполнял замах (с силой и широко), как если бы пытался прибавить оператору громкости. Лилит возмущенно крутилась на стуле: она сопела, когда злилась, и в такие моменты выглядела на тринадцать. Лиса сидела в первом ряду с родителями. Папин пиджак терся о Лисин голый локоть, и она чувствовала едкий шлейф «Раковки» и алкоголя. Он опять был в Кварталах. Лиса поморщилась и постаралась отодвинуться, насколько позволяло затянутое бархатом кресло, чтобы самой не пропитаться квартальным запахом. Мама сидела с другой стороны – как обычно, прямая, как обычно, в трехдневном молчаливом бойкоте после возвращения папы. В небольшом концертном зале кроме семьи – друзья и «важные гости». Первое выступление старшей дочери после пересадки души с легкостью продали как частное мероприятие. В центре Города обожали все эксклюзивное и закрытое. Так родители и их окружение отгораживались от спальных районов, рабочих областей. Им нравилось быть исключительными среди исключительных.
– Джокозо, дамы и господа. – Яков наконец распрямился, и Лилит тут же вернулась на исходную. – Я с радостью, кон фуоко, представляю свою воспитанницу Лилит Тобольскую. Лилит, скрипочка… – Он повернулся к ней, по срывающемуся голосу было слышно, что Яков вот-вот разрыдается. – Я счастлив, что ты получила первую душу, и я верю, что эта душа станет первым шагом к новым музыкальным вершинам и все они тебе покорятся. Начнем же! Аллегретто, друзья!
Зал загремел аплодисментами.
– Удачи, милая! – выкрикнула мама, и это были первые ее слова за прошедший день.
Лилит разгладила платье, откинула назад волосы и приготовилась. Ей были доступны лишь эти минуты спокойствия. Лилит не видела ничего, кроме нотных листов и клавиш, не слышала ничего, кроме идеально выверенной мелодии.
Chopin. Etude Op. 10, No. 4 (Cis moll)
Непрерывные гаммы шестнадцатых нот в темпе престо.
Мимо.
Лиса вздрогнула. Яков замотал головой, будто кто-то его напугал. Она сбилась. Лилит не сбивалась, только не на четвертом этюде в до-диез миноре. Лилит чуть сгорбилась, замерев на мгновение, и продолжила играть.
Шестнадцатые вновь продолжают набирать обороты, чередование узких и широких положений рук и харáктерный, выверенный темп – стремящееся к катарсису престо.
Мимо.
Мощные звуковые эффекты переплетающихся арпеджио с доминантсептаккордами в левой руке сопровождаются нескончаемыми шестнадцатыми.
Мимо. Мимо. Мимо.
В зале зашептались. Пальцы Лилит корчились над клавишами, затем свалились на колени и вцепились в платье. Она согнулась еще больше, и ее вырвало.
Кровь заляпала белый рояль, белое платье, белые колени Лилит. Кто-то закричал. Лилит вырвало еще, и она медленно завалилась на бок.
– Прэсто! Помогите! Прэсто! – Папа успел подбежать и подхватить Лилит, а Яков все скакал по сцене, подпрыгивал и верещал.