Для Данте. Лично в руки
Дома спрашивают, куда я так часто исчезаю. Валечка будет разнюхивать, но она слишком меня любит, не выдаст. Не думала, что Кварталы могут стать по-настоящему теплыми. И меня раздражает, что ты вдруг решил отложить наши встречи. Ты слишком осторожничаешь. Мой отец и так постоянно ездит в Кварталы, а меня там до сих пор никто не узнал.
Ладно, Прогресс с тобой.
Зато, кажется, я впервые говорила о Лилит по-настоящему. Я так мало знаю тебя, еще меньше – о тебе, но ты единственный знаешь всю правду об идеальной старшей дочери. Так по-идиотски. С незнакомцами всегда проще; чем ближе человек, тем сложнее становится, тем тяжелее ворочается язык.
Для Лисы. Лично в руки
Ездили с Адрианом на пересмотр договора. Представление удалось. Душу ему дадут, в этом я не сомневаюсь, Кисловский тут не помеха, хоть и тип он мерзейший. Впрочем, его можно понять, поверь, судьба у него не из легких. Адриан тоже выкинул фокус, не совсем по сценарию, не обсудив предварительно, – потребовал не только душу, но и особый порядок проведения операции. Для нас так даже лучше, я его недооценивал. Что-то мне подсказывает, что здесь без тебя не обошлось. Ты ему рассказала про особый порядок? Науськала его рискнуть посильнее?
На консультациях выясни поподробней про этот особый порядок, раз надоумила.
Для Данте. Лично в руки
До операции времени не так много, я скорее удавлюсь, чем позволю пересадить себе душу. Я видела, как моя сестра сгорела буквально за несколько часов, как мой учитель медленно гнил, как моя мама пьет и блюет одновременно после каждой новой пересадки. Все из-за душ.
Я хочу, чтобы ты понял, как серьезно я настроена. Все это нужно прекратить, и, если вы с Адрианом способны этого добиться, я с вами.
Я повторяла тебе это тысячу раз, повторю тысячу первый. Ты постоянно меня проверяешь.
Для Лисы. Лично в руки
Я ждал твоего письма, но ты решила меня избегать. Я не хотел тебя обидеть, то, что произошло между нами… Я даже не мог предположить…
Ты мне небезразлична, Лиса. Не смей думать иначе, не будь так упряма. Хотя именно это ты и делаешь – упрямишься как ослица. Мы должны говорить о деле, скоро действовать, а мы вместо этого ведем себя как дети. Ты и есть ребенок. Видит Прогресс, не на детях держатся перевороты, а я полагаюсь на двух малолеток. Упертейших.
Я отвлекся.
Я не хотел. Вернее, конечно, хотел, и ответственность за все произошедшее целиком на мне. Мы увлеклись, ты чуть не просрочила пропуск, тебя могли искать. Такие ошибки мы не можем себе позволить. Слишком рискованно.
Надеюсь, ты не бросишь все из-за того, что случилось. Мы все еще нуждаемся в тебе. Я нуждаюсь. Консультация уже вот-вот.
Я ни о чем не жалею, ни об одной секунде. Мы – буквально – по разные стороны Стены. И что бы ты ни говорила, ты не создана для Кварталов. И для меня. Ты заслуживаешь чего-то большего; мой срок, хоть и дольше среднего, человеческого, почти подошел к концу. Если честно, я подустал жить.
Для Данте. Лично в руки
Я не избегала тебя. Я хотела подумать. Все это мелочи, Данте. Нет никакой связи, уверена, ты сам это понимаешь. У нас есть общая цель, и иногда это сильнее всего остального. Я не хочу усложнять.
Не перегибай. Я в состоянии распоряжаться своей жизнью. И если ты думаешь, что я не создана для Кварталов, то ты самодовольный мудак. Я знаю, кем ты был здесь. Знаю, кто твоя семья. Краевские пригрелись под боком у Власти еще задолго до тебя, задолго до того, как ты пересадил себе первую душу. Что бы ты ни говорил, ты куришь сраный «Прогрессивный табак». И пытаешься доказать мне, что Я не создана для Кварталов? Почему тебе можно сбежать из Города, а мне нет?
Я не ребенок. Из нас двоих ТЫ ведешь себя так.
На консультации я уточню детали, но нам придется много импровизировать. Во всяком случае, к тому моменту, как нас схватят, с душами так или иначе будет покончено. Хотя, если честно, мне кажется, ты знаешь куда больше о том, что́ там творится на самом деле. Я не глупая, Данте. Если тебе сто лет, значит, ты был в первых рядах операций по пересадке.
Я не требую объяснений, просто напоминаю, что ты раз– глагольствуешь о доверии, а сам пиздец как недоговариваешь.
Для Лисы. Лично в руки
Знаешь, почему я выбрал тебя? Не потому, что у тебя хватило мозгов припереться в Кварталы в одиночку, но и поэтому тоже. Я сразу заметил: тебя что-то гложет, и это что-то – именно то, что нам нужно, чтобы все изменить.
Я не считаю тебя глупой, Лиса, как минимум ты умеешь считать. Что мне еще сказать? Браво.
Мы правильно поступили, лучше оставить как есть. Мне приятно знать, что между нами останется недосягаемое желание. Томление приятней реализованных помыслов. Я называю это эстетикой невозможного. Мы невозможны, Лиса. Но все, что я делаю, – и для тебя тоже.
Для Данте. Лично в руки
Да, невозможны.
Валечка караулила Лису у ванной. Лиса даже сквозь шум воды слышала ее причитания, сливающиеся в обычную Валечкину утреннюю мелодию. Мама велела Валечке стеречь дочь, потому что боялась, что в такой важный день Лиса непременно все испортит, и Валечка (любимая, нежная) превратилась в одного из про-псов, жрущих людей на границе с Кварталами. Лиса умывалась, Валечкино бормотание сгущалось, и Стена, огораживающая Город, навалилась на комнату, на саму Лису, еще немного – и рухнет. Хватит.
– Прекрати! – Лиса почти пришибла Валечку дверью, когда выходила. – Достало твое завыванье. Никуда я не денусь.
Лиса и за пределами кухни старалась во всем Валечке угодить, но иногда она специально изображала наглую хозяйку, и Валечка дула губы на Лисин вздернутый нос. Каждый раз, когда Валечка выполняла мамины порученьица, это походило на маленькое предательство.
– Ну-ну, дела, ты и не красилась толком, так и пойдешь с больным лицом? – Валечка попыталась ущипнуть Лису за щеки, чтобы те зарумянились, но Лиса вцепилась культей в Валечкину руку, и та, крякнув, отступила на два шага. Лиса все еще держала.
– Так и пойду. – Указательный и большой пальцы продавливали кожу, Валечка нукала уже жалобно, Лиса все выкручивала культю, будто хотела намотать на нее Валечкину дряблую кожу. – Скажи спасибо, что я вообще здесь.
Валечка приседала и хныкала. Валечка начала пятиться. Валечка заморгала часто-часто и заплакала. Лиса отпустила.
– Ты страшная, Лиска, – сказала Валечка и выбежала из комнаты, прижимая покрасневшую руку к груди.
Лиса рассеянно дотронулась до лица: от недосыпов она и правда стала зелено-бледной.
Если бы не Данте, Лиса ни за что бы не согласилась. Незадолго до Аукциона реципиенты встречались с представителями Аукционного Дома, где им рассказывали об особенностях операции, возможных рисках и последствиях, выдавали результаты предварительных исследований. В отдельных случаях встречи проводились индивидуально. Лиса знала, что особый порядок существует, поэтому и предложила Адриану требовать и его тоже – увеличить шансы было не лишним. Данте хотел, чтобы Лиса разведала обстановку, осмотрелась, словом, ничем не выдала, что они удумали сорвать Аукцион.
Они с Данте лежали в постели, Лиса разглядывала резной потолок и улыбалась тому, как забавно дергается хрустальная люстра. Этажом выше Адриан устроил концерт в честь самого себя и изо всех сил лупил по барабанам, и совершенное отсутствие ритма его не заботило. Дворец дрожал, Данте закатывал глаза, а Лиса не переставала улыбаться – все ее радовало и удивляло в квартальном мире. Тогда Данте и сказал:
– Консультация должна состояться. Веди себя как обычно. Не привлекай внимания.
– Я поняла. – Она потянулась.
Лиса не знала, как объяснить, что, если она запросто согласится, это как раз и насторожит родителей. Но это была ее проблема, она не хотела облажаться.
Данте плотно задергивал шторы, когда Лиса приходила. Ей нравилось прятаться за размытым смогом светом, нравилось, что они не обсуждали то, чем занимались. В Городе Лиса повсюду рыскала, лишь бы разузнать что-то о Данте: она собирала его по частям, для себя. Об отщепенцах говорили мало, Лисе попадались отдельные отрывки его жизни до Кварталов. Даниилу Краевскому (его настоящее, вернее, старое имя Лиса выцепила у Валечки) было больше ста лет. Его отец был главой ЕУГ (Единой Ударной Группы, правоохранительного органа Города), мать – хирургом, но оба они давно умерли. Даниил пошел по стопам отца, отслужил несколько лет (вот откуда поставленный голос), один год даже командиром отряда, а потом ушел. В *119-м для Города Даниил Краевский официально перестал существовать. Складывая эти кусочки в голове, Лиса садилась за рояль и одной рукой пробегала по клавишам. Случайная мелодия вспыхивала и стихала, запечатывая в себе все, что относилось к Данте. Впервые за три года Лиса начала играть (не играть, конечно, скорее поигрывать), и только благодаря знакомым звукам она оставалась спокойной, делая вид, что недосказанности между ними ее не трогают. У Лисы получалось выглядеть равнодушной, почти не касаться Данте после секса и не засматриваться на его профиль, пока он вез ее обратно к посту. Лисе все это удавалось. Не без труда.
После того как все случилось впервые, они договорились провести черту – всего одну черту, которую неосторожно переступили. Из черты надо бы выстроить забор, целую стену выше той, что отделяет Город от Кварталов. С тех пор они делали это еще много раз, но про черту не заговаривали, хотя ее присутствие чувствовалось так ясно, она была практически осязаема. Возможно, поэтому они по очереди перебрасывали мячик ответственности. Лису грело ощущение неправильности, от мысли, как неуместна, вредна и неосторожна их связь, у нее по телу растекалась истома, и на некоторое время Лиса даже забывала о Лилит. Чаще месть, наоборот, связывала их крепче. Данте о своей не рассказывал, его выдавали их долгие обсуждения душ, которые неизбежно выводили чрезмерно уравновешенного Данте из себя. Лиса заметила, как в раздражении коверкается его голос, и поняла: у мести Данте тоже есть имя.