– Безупречность системы достигается не сразу, девочка. Так как мы занимаемся проблемами… важнейшими, я бы сказал, судьбоносными для Города, сбои системы воспринимаются иногда… слишком остро. Издержки человеческой психологии, будь она неладна. Исключения лишь подтверждают правило, это просто погрешность.
– Вы хотите сказать, что горе целой семьи – мусор?
Варлам снял очки и протер глаза. Лисе показалось, только в этот момент она смогла сделать один неуверенный вдох, а ему это все начинало надоедать, Лиса с ужасом ждала коронного «ясненько».
– Все, что я хочу сказать… – Варлам развел руками. – Лиса, ты убивала когда-нибудь?
Замолчали. Варлам ждал. Ответ был очевидный, но Лиса тянула.
– Нет.
– Тогда поверь мне как ученому: в этом нет ничего примечательного. Это просто конец. Я точно знаю, что пойдет на пользу Городу.
Лиса моментально обратилась в Василису Тобольскую, горожанку и талантливую пианистку, ту Василису Тобольскую, которой она мучила Валечку и которая так кстати всплыла сейчас, – отполированный надменностью взгляд. Даже мама его не выдерживала, отворачивалась. Ни секунды не колеблясь, Лиса сказала:
– Откуда? Вы сами не из Города.
Варлама перекосило: он нюхнул тухлятины. Так пахло его прошлое, и Лиса, как и все в Городе, об этом знала. На прощание Лиса улыбнулась Варламу – очаровательно и открыто, как умели горожане по праву рождения, приезжим такой уровень лицемерия был недоступен.
На следующий день Лиса сказала Данте, что переживать не о чем, все прошло «как обычно».
Настоящим подтверждаем согласие на проведение операции по пересадке души.
Имя реципиента: Василиса Тобольская.
Регистрационный номер выбранной души: 206:02.
Основание для проведения операции: достижение нижнего порога способности ведущей души абсорбировать новую, т. е. биологического возраста 20 лет.
Как законные представители реципиента даем согласие на покрытие всех необходимых расходов в случае отказа от операции, чрезвычайных ситуаций в ходе операции, наступления аллергических реакций во время /после проведения операции.
Налог на утилизацию оболочки: оплачен в соответствии с требованиями.
Отказ от претензий в отношении ОБО «А.Д.»: подписан в соответствии с требованиями.
Михаил и Паулина Тобольские
Лиса понимала, что зациклилась на смерти. После Лилит она ее не отпускала. Лиса держала смерть, а не наоборот. Ей казалось, что смерть – новая закономерность ее жизни. Умирали цветы на подоконнике и у кровати, неблизкие знакомые, поэтому, когда это случилось с Яковом, она не удивилась.
Лиса не видела лица Якова на похоронах. Гроб был закрытый: тех, кого сожрала душа, было не принято хоронить в открытых гробах. Вместо этого – движущийся, улыбающийся портрет в полный рост. Яков раздвоился. Один блаженно покачивался под Шопена, тряс кудряшками и бородкой, другой догнивал под лакированной крышкой из красного дерева – аллергия подгоняла процесс разложения даже после фактической кончины носителя. Жалкая, гадкая смерть. Его тело хотя бы не сожгут. Кремация – удел бедняков с Окраин и Кварталов. Настоящие похороны требовали денег. Гроб стоил дорого. Место на кладбище стоило дорого. Большая рычащая печь – вот что не стоило фактически ничего. Так была устроена смерть.
Как и положено лучшей ученице заслуженного музыканта, дирижера, словом, мастера, Лиса сидела в первом ряду. Она смотрела на гроб и ничего не чувствовала: ни торжества, ни сожаления. Мрачная сосущая пустота словно подвела черту под их жизнью. Теория Якова окончательно провалилась.
Смерти было плевать, жрать талант или посредственность. Разлагались все одинаково.
В последнюю их встречу аллергическая реакция практически достигла своего апогея. Поговаривали, что душа сожрала Якова слишком быстро. Это было не стремительное поглощение, организм не выдержал – возраст, поздно подсадили первую. Когда об этом сообщили Тобольским, Лиса улыбнулась. Ничего личного, ей просто не хотелось, чтобы Яков сильно отставал от Лилит.
В тот день в аллергологическом отделении Банка Душ тишина ползла по стенам, растекалась по полу, тянула щупальца к потолку. Обычно больничные коридоры движутся, шевелятся. Врачи, медсестры, пациенты – все сливается в единый организм, пульсирующий и жужжащий. Он стремится к жизни. Здесь эти правила не работали. Сама жизнь не работала. В отличие от остальных отделений медицинского корпуса, все было узким и тесным, походило на гроб. Едкий запах ладана (он хоть как-то перебивал зависшую душную вонь) отпугивал посетителей: люди замедляли шаг, прижимали к носу платки, ладони, задумывались, так ли уж сильно они дорожат умирающими. Даже персонал предпочитал не высовывать носа из свежих, не пахнущих смертью кабинетов. Уверенно и громко здесь шли только часы, их-то ничто не могло остановить.
Лиса сидела на краешке кушетки и старалась ни к чему не прикасаться. В последний раз, когда Лиса слышала перестук этой секундной стрелки, она бежала по коридору к лифту, прочь, домой, где судорожно искала слесарный молоток. В палате Лилит умирал уже кто-то другой, но Лиса все равно туда заглянула. Однако видела не ссохшуюся женщину, а по-прежнему – окровавленные простыни, те же брызги на стенах и Лилит, которая пытается ногтями содрать с себя кожу, но, привязанная, царапает простыни и пальцы сестры.
Дверь уныло пропищала, перебивая часы, и разъехалась в стороны. Лиса встала механически, вопреки собственным желаниям и намерениям. Она должна была зайти.
Яков лежал на больничной койке. Вернее, тело, которое походило на Якова. Лиса приблизилась, и глаза сразу защипали слезы.
– Аффетуозо. Ты все такая же нежная. – Его хриплый голос то и дело застревал между высохшими губами.
– Нет, – возразила Лиса чересчур поспешно. – Ты воняешь.
Старик захрипел еще сильнее: он смеялся. От Якова и правда несло гнилью. На его лице блестели гнойные язвы. Они, всё разрастаясь, спускались по шее и дальше вниз. Вены вздувшимися синими червями стягивали руки, на лбу и висках выступила испарина – Якова бил озноб. Лиса молча его рассматривала, особенно пристально – глаза. Голубая радужка стала практически черной, угольная сеточка добралась до белков. Когда она их поглотит, все будет кончено. Так неприжившаяся душа разъедает изнутри.
– Я бы не пришла, если бы мама не заставила…
– Не имеет значения. Я увидел тебя.
– Увидел? Я не собираюсь задерживаться.
– Вибрато, моя милая, – проблеял Яков и протянул к ней руку – шершавую, с выпавшими ногтями. – Прости меня.
Лиса почувствовала, как рот наполняется кровавой слюной, она искусала щеки. Год она не разговаривала с ним. Целый год избегала человека, который был рядом с самого детства. Но до сих пор Лиса не была готова к этой встрече. Пускай Яков умирал, гнил заживо, она все еще не могла примириться с тем, что он с ними сделал. С ней и Лилит.
– Это все ты!
Когда Лисе было семь и сложная партия не получалась и артачилась, она стучала по клавишам и тоже винила во всем Якова. Он поглаживал бородку и хохотал: «Только упорным трудом можно достичь величия!»
Маленькая Лиса понятия не имела, зачем ей сдалось это величие и почему все вокруг так им одержимы. Она не могла представить ничего, что стоило бы таких мучений. Обмороки, разрывающиеся от боли кости и связки, усталость – непроходимая. Лилит превращала их мучения в священнодействие, она буквально упивалась страданиями, рыдала громче, блевала в туалете чаще. Лисе хотелось на воздух, щупать траву пальцами, смотреть мультики и лежать, задрав ноги к небу. Яков говорил, Лиса ленивая и ей должно быть стыдно за то, как она относится к дару.
Обвинения звучали вновь, но Лисе уже не семь, а ему уже не смешно.
– Лиса, ты же знаешь, я не хотел…
– Ты убедил Лилит! – Лиса не могла остановиться. Вот он умирает, его почти нет, и это единственная возможность сказать то, о чем она думала весь год. – Ты завел песню, что с другими душами талант только множится! Это была твоя идея! Она бы не сделала этого!
– Я хотел, чтобы вы стали великими.
– Мы были просто детьми.
– Долорозо, моя арфочка…
– Если бы не ты, Лилит была бы жива, – добавила Лиса.
Они замолчали. Яков тихонечко плакал. Может, сожаления – всего лишь последствия аллергической реакции, скорой кончины. Лису не трогали его слезы. Она проплакала все детство, и Якова ее переживания не волновали.
Лиса не собиралась этого делать, когда пришла; еще много ночей после она шептала себе: «Я не делала. Не делала».
Но в тот момент она не чувствовала ничего обязательней. Лисина рука потянулась к подушке, подпиравшей заплешивевшую голову Якова. Он зажмурился, и слезы с трудом пробирались через морщинки. Они оба ничего не сказали, они давно попрощались. Лиса накрыла подушкой лицо Якова и навалилась сверху, хотя вряд ли у него были силы сопротивляться.
– Помнишь, она играла Шопена, когда ее вырвало на клавиши. Четвертый этюд, она никогда на нем не сбивалась, – сказала Лиса негромко, в пустоту.
Тело под ней не дергалось. Она убрала подушку и прошла к выходу, так ни разу не оглянувшись.
Время посещений истекло через две минуты. Лиса слышала этот пронзительный писк закрывающихся дверей палаты, когда стояла у лифта. Нет, она не оборачивалась.
ИЗ ТАЙНОЙ ПЕРЕПИСКИ ДАНИИЛА КРАЕВСКОГО И ВАСИЛИСЫ ТОБОЛЬСКОЙ
Для Данте. Лично в руки
Глава Банка омерзительный. Ему до всего есть дело, при этом никого безразличней я не встречала. Когда мы говорили о Лилит, ему было досадно, не более того. Ее смерть для него ошибка, сбой в системе. И все же это он виноват, он заслуживает того, что мы сделаем. Даже хуже.
Торги заканчиваются после подведения итогов распорядительницей, Радой Рымской. Театральный звонок – трижды. Впрочем, ты все это знаешь и без меня.
По окончании торгов гости со специальным допуском отправляются на операционный этаж и готовятся к процедуре. Только на время Аукциона на операционный этаж допускаются посторонние. На подготовку к процедуре – около получаса. Нам повезло, что А.Д. дал согласие на особый порядок для Короля. Адриан пойдет первым, чтобы не задерживать квартальных в А.Д.е. Так сказал Кисловский; думаю, так они и поступят.