– Запомни, девочка, – продолжал Варлам, – никто не спасает мир просто так. А такие, как Данте, – тем более. Мы спасаем тех, кого любим, а мир – в придачу. – Варлам подхватил бокал игристого с подноса проходящего мимо официанта и выпил его залпом. – Ну, или пытаемся оправдаться… выкрутиться… из-за тех, кого спасти не смогли. Усекла?
Лиса выбила бокал у Варлама из рук. Раздался звон бьющегося стекла, и хрустальная крошка посыпалась на пол. Варлам по-прежнему держал тонкую прозрачную ножку, по его кисти сползали тоненькие струйки крови. Шум привлек внимание, и Лиса могла поклясться, что слышала, как на другом конце зала мама трагично выдохнула. Лисе всю жизнь не хватало терпения: играть гаммы, высиживать уроки. Вот и сейчас не хватило, ее терпение тоже посыпалось, она не могла, не хотела слушать того, что говорил ей Варлам.
– У молодежи нет никакого воспитания! Решительно никакого! – Варлам схватился за порезанную руку и размашисто зашагал к дверям, на которых болталась табличка «Только для сотрудников Аукционного Дома».
Лиса не шевелилась. Она растерянно наблюдала, как робот-пылесос облизывал ковер, как он аккуратно обсосал подол ее платья, потом мигнул ошибкой и механическим голосом извинился за неудобства. Лиса вцепилась в корсет, пытаясь хоть немного оторвать его от себя и сделать вдох, один несчастный глоток кислорода, но перед глазами – разноцветные пятна. Ей хотелось бы, чтобы слова Варлама тронули ее меньше, еще лучше, чтобы не трогали совсем. Она ведь с самого начала ввязалась во все это
ради лилит.
Лиса мечтала избавиться от зудящего внутри чувства вины. День за днем призрак сестры пытался ее удушить. Лиса надеялась, если вина исчезнет, она сможет дышать, свыкнется с мыслью, что Лилит умерла окончательно. Лиса тысячу раз рассказывала Данте эту историю. Он ей – ни одной. Данте много говорил о том, насколько неправильны и неестественны процессы пересадки, рассказывал, что Власть думает лишь о кучке людей – о самих себе, им нет дела до жителей Окраин и Кварталов, да и до горожан не всегда. Лисе этого хватало: она так сильно верила в необходимость разрушения Аукционного Дома, что не задумывалась об остальном – о том, что происходило между ними.
Дело было даже не в черте, которую так просто переступать, когда она существует, нестираемая. Смерть поглотила Лису целиком, ее волновали она и сестра, причем со временем стало не так ясно, кто больше. Мертвые постепенно растворяются и меркнут, остаются четкими лишь во снах, зато смерть постоянна. За ней легко было спрятаться, легко не задумываться, чей труп тащил за собой Данте все эти годы. Но даже и не этот предполагаемый труп, не призрачная «другая» волновала Лису: они договорились быть честными. Она могла спустить Данте умолчание, вранье – нет. Это значило бы, что ее облапошили, не было никакой черты, она сама ее нарисовала.
– Думаешь, все это бред? Череп, смерть, коса?
Данте тяжело выдохнул: он так и не привык, что Лиса то и дело сваливалась в свои гротескные размышления в самые неподходящие моменты. Навалившись сверху, он держал ее коленку на сгибе, а она растянулась на простынях, едва различимо вздрагивая на очередном толчке, тугом, плотном, срывающем с подсохших губ полухрипы.
– Я думаю, смерть у каждого своя. Она приходит разная.
Лиса думала по-другому:
– Какая будет твоя?
Данте остановился, но Лиса, обхватив его бедро, притянула ближе, медленно плавясь от болезненного и надрывного возбуждения. У них оно всегда было таким – голодом, потребностью выдавить из близости что-то важное. Данте опустился ниже, нагнетая жар между телами.
– Понятия не имею. Зато я точно знаю, какие у моей смерти будут глаза.
Тогда Лиса впервые отчетливо почувствовала, что между ними был не только жар, еще кто-то. Это осознание кольнуло ее не больно, как красные полосы от ногтей меж лопаток жгутся. Даже приятно, если расчерчивать кожу снова и снова, когда от ритма из головы выбивало все мысли.
– Если ты умрешь раньше, я не успею разобраться, что это было – между нами.
– Какая разница? Я с тобой.
Данте поцеловал ее, увлекая из разговора в учащающиеся придыхания: прорываясь по горлу через грудную клетку, они оседали внизу живота.
Эти полутона успокаивали, убаюкивали общее терпение, но из-за Варлама все пошло трещинами.
Лиса бросилась в коридор. Она бежала, спотыкаясь о юбки, даже не подумала обернуться, когда в дверях ее окликнула мама, которая все-таки пронесла свое недовольство через зал, преисполненная решимости все высказать. У стойки регистрации стояла Мила без собирающего кристалла на шее, она улыбнулась во все зубы. После смерти Ирмана она бросила свою жизнь, бросила защищать книги, мертвых писателей (все бесполезно), устроилась в Аукционный Дом администратором, чтобы… Чтобы быть ближе к Ирману – тело, вернее прах, ей так и не выдали, но после смен Миле под присмотром Иды Плюшки разрешали по полчаса отсиживать в колумбарии. Мила не задавала вопросов, а ей ничего не объясняли, но она испытывала беспомощную благодарность за возможность побыть рядом с любимым человеком – хоть так.
– Планшет! Нужен мой планшет! – рявкнула Лиса, переваливаясь через стойку.
– Пользование личными планшетами до окончания Аукциона запрещено. Это есть в правилах, – произнесла Мила с неприкрытым равнодушием, но улыбаться не перестала.
– Мне. Нужен. Планшет, – отчеканила Лиса. – Дай сюда, или, клянусь, тебя вышвырнут отсюда быстрее, чем ты еще раз откроешь свой поганый рот. – Она ткнула девушке в лицо свой браслет – золотой браслет почетного гостя, Василиса Тобольская наконец прорвалась. В любой другой ситуации Лиса не стала бы вести себя как одна из тех, кого презирала, в любой другой, но не сегодня. – Мне нужно избавиться, избавиться от него, – бормотала Лиса как ошалелая.
Мила прищурилась, переводя взгляд от дверей банкетного зала на Лису и обратно. Непонятно, как она поняла. Просто почувствовала: горечь и месть порой чересчур осязаемы. Мила протянула Лисе планшет, и Лиса села на пол у стойки, дрожащими руками открывая личные сообщения. Она никогда не подвергала их такой опасности. Лиса строго следовала установкам Данте и использовала бумагу. Уже к черту, уже не поможет.
варлам знает. он что-то знает!!!
Лиса пометила сообщение как срочное. Теперь их могли отследить; оставалось надеяться, что ударники, обычно самые ярые поклонники Аукциона, заняты исключительно им и раньше времени их с Данте не поймают.
Сообщение не доставлено.
– Блядь! – рявкнула Лиса и грохнула планшет о стойку.
Девушка-регистраторша испуганно ойкнула и присела.
– Василиса Тобольская, вам выписан штраф за нарушение запрета на обсценную лексику.
Сообщение не отправлялось – значит, Данте и Адриан уже внутри и у них всё отобрали. Значит, слишком поздно.
Лиса опять вцепилась в корсет, раздирая шнуровку, драгоценные бусины рассыпались по юбке, некоторые покатились по мраморному полу – цветные камешки на речном дне. Данте и Адриан где-то здесь. Лиса должна попытаться их найти до того, как…
По Аукционному Дому прополз протяжный теат-ральный звонок. Новый Аукцион объявляется открытым.
Адриан
Когда Адриан услышал звук выстрела – короткий, отрывистый хлопок, ознаменовавший его победу, – он понял: случилось.
адриан, сын бульдога. нет, больше нет. адриан градовский – новый король кварталов.
Буч простоял на ногах еще несколько секунд, прежде чем завалился на бетонный пол. Адриан перешагнул через него. По земле неторопливо расползалась темная лужа и рыжие волосы Буча тяжелели, напитываясь кровью, прилипали к черепу. Сам Буч говорил, что его шевелюра на солнце играет благородным медным. Адриан присмотрелся, но не заметил в спутанных патлах ни благородства, ни меди, только выполосканную в багрянце коррозию. Буч правил Кварталами неприлично долго, Адриану было всего девять, когда прошла его инаугурация. Буч нравился местным, а еще он был скор на расправу (даже для Кварталов), и его боялись. Буч не любил волнений, поэтому сильно ужесточил Кодекс Кварталов, и люди изо дня в день нарушали установки, которым в их реальности не было места. Человеческую природу нельзя приструнить парочкой указов, но некоторые Короли пытались или переделать мир, или не менять его вовсе – и проигрывали. Буч засиделся, и, конечно, Адриан не простил ему – ни отца, ни мерзотностей.
Его затошнило. Адриану хотелось блевануть прямо на морду дохлому Бучу. Во рту собралась кислая слюна, уши заложило из-за попыток сдержать рвотные позывы. По ногам растекалась слабость, и Адриан боялся, что колени вот-вот подкосятся и тогда он все-таки проиграет, не успев даже примерить корону. Свита получше про-псов чуяла страх, и, если у нового правителя Кварталов не хватало духу как следует просмаковать триумф, шансов на выживание у него не оставалось. Свита слабых разрывает тут же, причем буквально, – четвертует, привязав за конечности к четырем байкам. У местных на каждый удобный и неудобный случай находилось по расправе, кровь и выпущенные наружу кишки в Кварталах любили, были к ним привычны – как к крысиным лапкам с пивом или бойцовским рингам.
Еще здесь обожали приметы, суеверия и церемонии, все сплошь многозначительные, и из-за этого смерть распалась на обычную и изощренную, отмеченную странным способом убиения. Буч запросто воткнул отцу Адриана, любимейшему из своих овчарок, один нож в горло, другим вспорол живот от диафрагмы до пупа и срезал член – классическое ножевое совместно с ножевыми с особой жестокостью, как всегда за мерзотности. Так вершилась демократия в Кварталах – апогей народной власти в действии, поэтому Адриан старательно пялился в остекленевшие глаза Буча, глотал подступающую рвоту и надеялся, что сможет отстоять весь процесс коронации. Он поставил ногу на голову Буча, чувствуя, как под ботинком зачавкало. Адриан поморщился, поджав искусанные от волнения губы, но продолжал надавливать, и скрип прорезиненной подошвы разрезал тишину.