– Я скучаю.
Тебе по сей день должно быть стыдно за то, что ты так сказала. За все наши годы ты практически никогда не говорила подобного, а тут схватила меня за шкирку короткой фразой. В тот вечер мы, ты помнишь, все-таки разругались, ты негромко толковала о том, что если душа существует, то я убиваю твою. К тому моменту я продвинулся достаточно, чтобы осознать всю важность заботы о душе, поэтому признал твою правоту и тот факт, что я обязан беречь и тебя, и твою душу.
И все же ты была удивительной и решения твои были удивительными. Немного внимания, и тебя перещелкнуло. Ты успокоилась, стала приходить чаще, перешагивала через ненависть и помогала мне. Возможно, так ты надеялась связать нас еще крепче. Иначе зачем это все? Зачем ты согласилась на эксперименты? Я думаю, ты просто хотела меня наказать.
Когда Душелокатор-615 был готов, нужно было его протестировать. Опыты на животных казались тупиковыми, к тому же были запрещены в Городе, а транспортировать Душелокатор в Окраины тогда было невозможно. Сегодня мой Аукционный Дом – гигантское здание, где раньше располагалось наше главное научное учреждение – Прогрессивный Центр Города. А тогда Душелокатор еле помещался в моем подвале. Искать единомышленников в университете было нельзя. Я не доверял никому, у меня оставались ты и Даниил. Даниилу с самого начала не нравились мои исследования, он упирался, думал, что мне нужен лишь повод, чтобы усыпить его, и тогда все кончится. Мы смеялись, но, если честно, едва ли он доверял мне полностью. Несмотря на нашу извращенную привязанность, Даниил побаивался и меня, и всей этой истории с душами, но еще больше он боялся, что я втяну в эксперименты тебя, поэтому, когда я предложил тебе стать первой испытуемой и ты сказала да, Даниил так разозлился. Ты, что странно, согласилась запросто, не отвлекаясь от строчки. Помню, я сел рядом с тобой на пол и долго смотрел, как ловко ты перебираешь пальцами, лента простроченной ткани сваливалась мне в руки, и я думал, что не могу любить тебя сильнее. Мог. Любил. Люблю.
Позже ты говорила, что почти не помнишь тот день, потому что не спала несколько ночей, дошивала очередной невероятный «проект» – так ты называла любую созданную тобой вещь. Зато я помню всё. Привкус сырости в подвале. Попискивание Душелокатора – он снова и снова сбрасывал настройки, обновлялся. Уже тогда я видел, что машине тесно в этих стенах. Ты собрала кудряшки в хвост, некоторые все равно вырывались и торчали в разные стороны. Ты лежала на операционном столе, который я тайком вывез из университета, и тянула руки к потолку, складывала из пальцев фигурки. Ты не говорила со мной, не боялась шума Душелокатора, просто была рядом, когда была нужна мне.
Эмоции и чувства, которые один человек может испытывать по отношению к другому, случается, притупляют один из основных человеческих инстинктов – инстинкт самосохранения. Поэтому ты была так спокойна. Эта особенность сильно влияет на качество души, поэтому души, способные на такое самопожертвование, ценятся выше. При этом наличие объекта самопожертвования у донора в момент операции совсем не обязательно, наоборот, важнее потенциал, а не его реализация.
– Ляг ровно. – Я почти не слышал собственного голоса, сердце колошматилось в груди, потели ладони, но я старался себя контролировать.
Я включил Душелокатор, он разогнулся и прислонил излучающую катушку к твоему телу. Раздалось гудение, и Душелокатор принялся искать твою душу. Ты по-прежнему держала руки, задрав их над головой, и не обращала на процесс никакого внимания. Я замер у монитора.
– Может, у меня ее нет? – Ты хмыкнула, и Душелокатор возмущенно запищал в ответ.
Я ничего не ответил, просто наблюдал, как излучающая катушка скользила вверх, вниз, дернулась, и вновь наверх; я предчувствовал, где она остановится.
Свершилось. Душелокатор издал одобрительный сигнал и застыл: на мониторе между ключицами вихрилось дымчатое вещество. Позже я узнал, что душа золотистого цвета, что движение ее хаотично и непрерывно, что душа использует тело как опору, что в отсутствие тела душа не способна двигаться и погибает, поскольку в непрерывности движения залог ее существования. Все это пришло позже, а тогда были причудливые завитки душевной материи и мысль, что я прикоснулся к самой смерти и прихлопнул ее, как таракана. Еще мне стало совершенно ясно: ничего прекрасней твоей души я в жизни не видел. Тебе надоело скрючивать пальцы, ты растянулась на операционном столе, а когда я выключил Душелокатор, ты уже уснула. Ты проспала на столе до утра, потому что ненавидела, когда тебя будили. И я не стал.
В древних текстах масса намеков на то, как сильно связана человеческая суть с душой. Так и есть: душа – это выражение самости личности. Оставалось выяснить, возможно ли это «выражение личности» конкретизировать, иначе говоря – разобраться в его природе.
Мы бегали друг за другом по кругу. Мое первое открытие свидетельствовало: впереди большие перемены, это понимал даже Даниил. Но меня ждала еще куча исследований, и Даниил, как ни смешно, оставался единственным, кроме тебя, кому я доверял и кто мог помочь мне. Вот я и носился за ним. Ты носилась за мной, твое пренебрежение исчезло, ты испугалась, что мой прорыв разрушит нашу связь, хотя я по-прежнему считал тебя его вдохновительницей и твердил: удалось, ты привязала меня к себе окончательно. Твой страх меня потерять мог выглядеть умилительно, но в отчаянии ты была еще страшнее, чем в ярости, и я тебя сторонился. Даниил все так же носился за тобой, наблюдал твои метания, а потому был готов помогать мне: когда я был доволен, успокаивалась и ты. На тот момент наши взаимоотношения из пазлов превратились в слепленную из разных цветов пластилина кучу. Тогда я не думал, что это тупик, безвыходная история, наоборот, порой казалось, что так и должна быть устроена жизнь. Я был счастлив.
Следующим мы обследовали Данте – он согласился, но этого было недостаточно, нужны были еще подопытные, которые никогда не узнали бы, для чего я провожу свои эксперименты. Осторожность, боязнь огласки определяли мое поведение, и иногда, да, его можно было счесть маниакальным. Записи велись исключительно на бумаге, я запирал их в сейфе, не выходил из квартиры надолго, а в свои краткосрочные отлучки без конца мониторил камеры. Даже твое присутствие рядом с материалами стало меня напрягать. Твое отношение к моим исследованиям по-прежнему часто менялось, я то и дело слышал неодобрение и ревность в твоем голосе, а еще я знал, что ты способна на что угодно, мое прощение тебе и не требовалось. Во время ссор мы вставали каждый по свою сторону баррикад: я заслонял от тебя стол, ты от меня – швейную машинку, и мы ждали, посмеет ли кто-то броситься первым. Это значило бы разрушить все, что мы создали.
Ты требовала, чтобы в постели я был только с тобой, думал о тебе, и постоянно заглядывала мне в глаза, будто могла понять, о чем я думаю. Могла, конечно. Все это было лишним. Ты ненавидела, когда тебе мешали шить, постоянно трепалась об одежде, но мы оставались вдвоем, и все остальное на время отступало. Друг с другом мы могли переключиться. Не знаю, срабатывало ли это с Даниилом. Наверное, ведь его ты тоже любила. Однако чем дальше, тем больше и секс походил на борьбу.
Обычно людей приводил Даниил. Тогда он вовсю работал на ударников, отслужил год чистильщиком в Кварталах, перебрался обратно в Город, папочка готовил Даниила к руководящим должностям, и сам Даниил был сплошь дотошная правильность, поэтому никто не замечал, что он забирает служебную машину, а со склада пропадают запасы медицинских обезвреживателей. Прогрессивный Центр разработал для ударников потрясающие инъекции, мы использовали те, что надолго отрубают сознание, а после человек не помнил последние несколько часов бодрствования. Сначала годились всякие особи – я сканировал души без разбора, пытаясь все упорядочить, хотя бы немного привести данные к общему знаменателю. Со временем процесс захватывал меня; скоро, душа моя, я опять потерял счет времени и всякую меру. Даниил не мог привозить образцы слишком часто, выходил из себя, когда я требовал шевелиться, ты бросалась на Даниила, потому что тебя расстраивали моя нервозность и отстраненность, и Даниил ехал, искал. Мы снова встали на наш беговой круг.
Пока Даниил искал образцы, я работал с тем, что было, и иногда мне мерещилось, что моей рукой по бумаге движет чужая воля. У меня нет склонности к мистификациям, возможно, я просто слишком верил в сокровенность момента, но если ты хотя бы притворялась, что разделяешь мой трепет (временами даже действительно пыталась), Даниил не был так сговорчив.
– Это мерзко. То, что мы делаем. – Даниил произносил это каждый раз, доставляя очередной образец.
Уже тогда, душа моя, Даниил был пропитан этой искусственно сформированной моралью, которая так безжалостно и категорично разделяла мир на хорошее и плохое. Он не различал полутонов, самое страшное – он лицемерил. С одной стороны, он негодовал из-за жестокости и опасности моих научных изысканий (я сохранил в памяти для тебя эти в корне неверные определения моей работы), с другой – продолжал помогать, потому что его любовь к тебе перечеркивала всякую мораль, в которую он якобы верил. Его жизнь, наша жизнь в принципе, шла вразрез с тем, на что Даниил опирался, но он не мог иначе, потому что чувства перевешивали, они чаще всего перевешивают. Люди в этом отношении существа практически безвольные. Меня раздражало это притворство, и я отмахивался от Даниила, лишь бы делал, о чем просили, а ты, душа моя, ты приколачивала его к месту недовольным шиканьем, потому что и тебя пресловутая мораль Даниила не прельщала.
Странно, но ты хотела присутствовать на всех тестовых процедурах, будто беспокоилась, что чья-то душа вдруг удивит меня больше твоей. Особенно если привозили женщин. Ты садилась передо мной, и, пока я пялился в монитор, ты пялилась на меня и при малейших признаках радости или удивления на моем лице подскакивала как укушенная, выбегала