и покатилось, Аукционный Дом сложился, как карточный домик, потерявший главную опору. Рада врубила сигнал тревоги, и здание заорало навзрыд, оплакивая создателя. Все, слышавшие писклявый повизг сигнализации, уже тогда поняли, что случилось не страшное – смертельное. Рада осела на пол, плотно обхватила себя руками (ботфорты скрипели) и зарыдала от ужаса, но больше от нестерпимого жжения в районе яремной ямки.
На похоронах собралась толпа, а те, кого не вместил огромный зал, остались дома, в кафе и ресторанах, расселись везде, где были телевизоры, трансляция была доступна всем жителям Города. Н.Ч. хоронили в закрытом гробу, тоже по его личному распоряжению, которое, впрочем, было весьма уместно, учитывая, как размозжило ему голову. К тому же Н.Ч. и при жизни свое лицо скрывал, и после смерти он принципам не изменил. Говорили слова, как положено, только хорошие, все сплошь пустое. Говорили о душах, об Аукционе, о неоценимом вкладе в Прогресс, о научном наследии. Какая потеря, какая трагедия, прочее, прочее. Никто не сказал о том, каким он был человеком, одна Рада заметила, что Н.Ч. редко улыбался, но, если его губы все же трогала теплота, можно было не сомневаться: она заслуженна. Некому было поделиться воспоминаниями или общей шуткой, словом, в тот день хоронили собирательный образ, светило, не человека.
Почему упокоиться основатель Аукционного Дома должен был непременно рядом с Лялей Вишневской, тоже не знали; постфактум выяснили, что все это время Н.Ч. оплачивал содержание ее могилы. По базе Ляля скончалась в *114 году в результате несчастного случая, работала швеей, на том и все, ни преступлений, ни достижений, скучная для публики блеклая жизнь. Это на самом деле мало кого заботило, всеобщее горе концентрировалось на каждом в отдельности и там же замыкалось, оплакивали не Н.Ч., а себя: что с ними, несчастными, теперь будет. Многие отказались от первых пересадок, сидящие на душах запаниковали, словно Н.Ч. своей смертью перерезал всему Городу трубы в кислородном баллоне, и Город медленно задыхался. Раду на похоронах не спасали даже заплаканные глаза, ее кожа светилась изнутри чужими душами, это значило, что операции все же проводились, чудовище продолжало так или иначе участвовать в гонках со смертью.
– Чудесно выглядишь.
– Особенно ослепительна сегодня.
– Вот уж Прогресс, что за красотка.
Сколько Рада ни терла глаза, ни размазывала тушь, она все равно выглядела отлично. Отлично выглядеть на похоронах неприлично, и Рада ругалась, смачно и матом, правда мысленно, чтобы монитор не влепил штраф, но охотнее гладила собирающий кристалл и вертела на языке послевкусие обеда – она снова впервые попробовала баранину, и мясной душок до сих пор приятно щекотал рецепторы. Побочки ее не мучили, слишком велика была эйфория, но для душевных наркоманов сразу после пересадки каждый день – побочка. Рада вздрагивала не только от комплиментов – пугали и перешептывания. Люди переговаривались, один вопрос, гуляющий ото рта к уху, волновал всех больше лежащего в гробу «великого»:
– Что будет-то? Что с нами будет-то?
В завещании, разумеется, значилось что. Оставалось по-старому. Варлам Кисловский сохранял за собой пост главы Банка Душ, Рада – распорядительницы Аукциона. Весь Аукционный Дом со всеми его обитателями, а также личные вещи Н.Ч., включая дневниковые записи, – Даниилу Краевскому. Еще на официальном чтении завещания все зароптали. Нотариус, дородный дедушка с неприлично роскошной для его лет блистательной шевелюрой, запнулся, повертел листок перед лицом – дальше-ближе. Тобольские, бездетные и лично униженные, вышли из зала. Но то, что выведено на бумаге, особенно за подписью с печатью самого Н.Ч., оспариванию не подлежало, как и авторитет семьи Краевских, то ли поруганный, то ли, наоборот, доведенный до маразматического абсолюта страшным квартальным прошлым Даниила, растянувшимся на столько десятилетий. Страх вновь и вновь смешивался с презрением, поэтому на похоронах уже пообвыклись.
Даниил к гробу не подошел, хоть внутри все свербело и кололось, было больно, а ведь все эти семьдесят лет Даниил жил с уверенностью, что ничего на свете он не желал сильнее. У него был шанс сделать это самому, он не смог, потому что у Н.Ч. и Ляли были одинаковые глаза. Даниил прижимал дуло к его горлу, отсчитывал про себя:
вот-вот, сейчас, можно.
Но не смог, Ляля бы ему не простила, а он и без этого перед ней виноват. Даниил успел добраться до операционного этажа. Ему приходилось цепляться за стены, чтобы не свалиться, не ослепнуть от врезающегося в зрачки света, приходилось моргать, чтобы избавиться от Лялиного лица, оно наложилось на лицо Н.Ч. и срослось с ним. Через них пробивалась Лиса. Их концерты с Адрианом вразнобой, непременно с душой, подчеркнутая серьезность и то, как она временами наигрывала пальцами одну и ту же мелодию. Чувства прорастают в нас против воли, как сорняки, и Даниил не мог выполоть их из себя, пускай ему казалось, что его собственная душа – поросшая полынью пустошь. Тревожная кнопка орала вовсю, охрана немного замнется из-за допусков, секретности, на которой Н.Ч. был помешан, но рано или поздно доберутся до них, тогда будет не спастись.
– Уходим! – Даниил еле оттащил Лису от Адриана, покрепче обхватив, прижал обоих к себе, даже Адриана – бьющегося, без конца верещащего.
Его боль Даниил чувствовал кожей, отголосками надрывного сердцебиения. Лиса держала себя в руках лучше, она вообще привыкла бояться тихо, в основном – лицо кирпичом и культяпка наизготове, только нервно водила глазами от залитого кровью Варлама до Влада и обратно.
– Мне жаль, так жаль, – выдохнул Даниил на ухо Адриану, впервые за столько лет со всей искренностью.
Варлам корежился и хрипел, старался смеяться. Даниил помнил, каким он был мальчиком – несуразным и увлеченным, Даниил замечал его в библиотеке, единственный постоянный посетитель. Отчасти ему было жаль Варлама, тот был проклят безумием по определению, все прочее оставалось лишь вопросом времени. Возможно, когда Адриан по глупости застрелил его мать, внутри Варлама что-то сломалось окончательно. Но жалеть Варлама целиком не получалось, слишком велико было горе Адриана. Влад лежал мертвый, не перепачканный кровью, как Ляля, но этого все равно не исправить.
Они выбрались благодаря золотому браслету Лисы. Укрылись в доме Тобольских, Валечка старалась не смотреть на квартальных, разливала чай молча, бубнила без конца: «Ну-ну…»
Валечка периодически трогала Лису за плечо, проверяла, живая ли. Она схоронила Лилит и Якова и третью хоронить не хотела, но кто Валечку спрашивал, ей самой без души оставалось не так много человеческих лет. Адриан сидел молча, изредка посапывая, ерзая пальцами по бедрам, пытался сам с себя снять кожу, избавиться. У Адриана душа трепетала от слияния, тело наполнялось энергией, светом, восторгом, будто тысяча крысиных усиков щекочет ладони и за ушами. Но в остальном он понимал: Влада больше нет, Адриан буквально проглотил его целиком. Даниил не пытался с ним разговаривать; единственное, что вообще требовалось, – удержать Адриана от глупостей, а в частности сейчас от Даниила – вывести их из Города. Тогда Михаил Тобольский и вошел на кухню.
– Па, помоги, ну пожалуйста, – Лиса закуксила с порога, не дав отцу и слова вставить.
И Даниил вдруг впервые, наверное, с такой отчетливой ясностью понял, какой же она все-таки еще ребенок. Всего двадцать. Еще меньше, чем было Ляле, в день смерти Ляле только-только стукнуло двадцать четыре. Данте сам себе показался невозможным стариком, присвоившим чужую юность по-извращенчески эгоистично.
Михаил Тобольский смотрел угрюмо.
– Мама скоро вернется… Не нужно ей видеть… – Михаил знал, что операции не было, шея его дочери чистая, щеки красные, наверняка теплые. Лиса так походила на Лилит, такая же острая.
Лиса упрашивала, Михаил молчал, и они боролись. Любовь к детям Михаил не одолел, такую одолеть не удается, неважно, что за дети – и живые, и мертвые. Поэтому, когда Михаил согласился помочь неудавшимся революционерам перебраться через северный пост, Валечка облегченно выдохнула: «Ну-ну!» – и пошла паковать Лисины вещи.
Лиса схватила одну сумку, нотные тетради сестры и никаких перчаток, протезов. Семейную машину Тобольских на постах не досматривали, после сорванных операций в Аукционном Доме никому не было дела до всего, что творилось вокруг. Даниил не думал, что их план прогорел, просто все смазалось.
Уже во Дворце Даниила догнала папка – от Рады Рымской, лично в руки. В папке – копия завещания, личные записи Н.Ч. и старые записи с камеры наблюдения.
Лиса была с Адрианом, они лежали, обнявшись ложечками, в постели. Пока все Кварталы затаив дыхание ждали, когда Король выйдет к ним с новой душой, первый в истории, Даниил с Лисой надеялись, что Адриан хотя бы не выйдет в окно. На всякий случай Даниил приказал укрепить в окнах на этаже Короля кованые решетки. Лиса боялась оставить комнату, они оба практически не ели и уж точно не мылись, покои Короля затянуло плотной вонью утраты. Даниил ждал, он из вежливости мысленно отсчитал Адриану срок, положенный для горя, срок, который в свое время он себе не позволил, но годы смягчили Даниила.
В его спальне всегда был порядок, и он не смел его нарушать. Папка от Н.Ч. притягивала, но Даниил не уклонялся от курса, поэтому сделал все по порядку: повесил на крючок шляпу, на плечики – пиджак, запонки – в шкатулку, рубаху – в корзину с бельем. Он методично продирался через созданный им порядок, прежде чем включить на проекторе запись. Даниил прикурил сигарету, повертел в пальцах между средним и указательным, хмыкнув, переложил между указательным и большим. Давно пора. Даниил успел лишь мельком глянуть бумаги, не зацепившись ни за завещание, ни за записку от Рады. Он весь был прикован к стене – белой стене, исполосованной подтеками и трещинами, на которой полупрозрачным изображением виднелись старая лаборатория, Машина-616, голая Лялина грудь.
Даниил не знал, сколько раз нажал на повтор. Ляля снова и снова умирала на белой стене, штукатурка подсвечивалась размытой краснотой ее крови. Время подтерло столько деталей. Даниил застонал, когда она подняла руку с двумя скрещенными пальцами. У Ляли были покатые плечи, Ляля боялась, Даниил только на записи заметил, как она несколько раз провела ладонями по плечам, будто страх стряхивала. Голос Н. Ч. звучал отдаленно, все равно каждое слово – обратный отсчет. Ляля умирала в ускоренной и обратной перемотке, в покадровом проигрывании. Даниил скурил черт знает сколько сигарет, держал их в дрожащей руке между средним и указательным – как ни старайся, себя из себя не выведешь, пускай он сам себе больше не был нужен.