Однако на это не стоило надеяться и настаивать тоже, могло обернуться хуже.
На столе у помощницы аббатисы, где та записывала привезенное в монастырь, помимо большой книги учета, четок и подставки с перьями, стояла склянка с чернилами. Это было подобие солонки, но с плотно закрывающейся крышечкой.
Что меня заставило стащить эту чернильницу? Наверное, надежда как-то переправить письмо на волю. Но чернила пригодились в другом деле (каюсь, не слишком праведном). Склянка жгла руки, было ясно, что до своей комнаты я ее не донесу, либо чернила разольются, либо кто-то увидит.
И тут на глаза попался большой сосуд со святой водой. Решение созрело мгновенно, я показала Сидони глазами на сосуд и за спиной осторожно передала свою добычу. Та сообразила быстро, мгновение и… чернильница оказалась в воде. Мы продолжили путь как ни в чем не бывало.
Ох и крик стоял!.. Но никто не смог обвинить именно нас, ведь никто не видел ни того, как я прибрала к рукам чернильницу, ни того, как она попала в святую воду. На укоризненный взгляд аббатисы нам наплевать. А вот удержаться, чтобы не ответить ехидным своим, оказалось трудно.
Все же это были странные комнаты, в первый же вечер мы подумали, что тут водятся привидения, хотя какие привидения могут быть в монастыре?! Просто откуда-то доносились едва слышные голоса.
– Что это?!
Я в ответ прижала палец к губам, не похоже на завывания теней покойников, скорее голоса живых женщин, только читающих молитвы. Неужели здесь привидения монахинь?
Заупокойный речитатив монахинь, вымаливающий прощение грехов, которых у них не было, начал действовать на нервы. Сначала было забавно, потом стало раздражать, и вскоре мы были готовы лезть на стену или выть в два голоса.
Пытались занавесить камин – не помогло. Мне показалось, что голоса слышны не столько из камина, сколько прямо из пола внешней комнатки. Ну и слышимость у этих средневековых замков! Кто бы мог подумать? Походив по комнате, вдруг сообразила, что могут подслушивать и нас самих.
Показав Сидони, чтобы молчала, я присела и даже поползала по полу на карачках. Смешно, но уже через пять минут стало ясно, что звук снизу идет через щель в полу. Мох, когда-то забитый между плахами в месте их стыка, выкрошился (или был выкрошен нарочно), а щель в полу комнаты прикрыта двумя слоями старого гобелена. Если его отвернуть, то слышно прекрасно, но ничего не видно – снизу щель закрывает балка, над которой в потолке настоящая дыра.
Наверняка аббатиса просто подслушивала своих сестер, потому нас сразу в эту комнату и не пустили. Этим стоило воспользоваться, я не знала как, но обязательно стоило. Подслушивать? Но меня меньше всего интересовало, что могут поведать друг дружке эти девушки, запершие себя в монастырских стенах. И все же щель в полу не давала покоя.
Мы нашли ей применение, вернее, не самой щели, но идее. Если плахи пола не стыкуются на своих срезах, то они могут не прилегать и по длине. Старательно обследовав пол, я нашла прореху. За много лет существования здания часть бывших сучков в плахах почти выкрошилась, два из них удалось даже вынуть, словно затычки из бочки, а потом вставить обратно. Отверстия совсем небольшие, сквозь них едва видна комната монахинь, не то что сбежать, но и руку не просунешь.
Но в тот же вечер Сидони случайно опрокинула на столе кружку с водой, которая пролилась мне на колени сквозь такое же отверстие в столе. Мы понимающе переглянулись.
На следующий день, дождавшись, когда никого из монахинь не будет в их спальне, щедро полили через отверстие их постели. Мы не виноваты, что внизу оказались именно кровати, просто так расположена щель. Намокшие одеяла обнаружили только вечером, обвинить нас ни в чем не смогли, аббатиса на расследовании почему-то не настаивала. Мы-то понимали почему – чтобы не раскрыть секрет связи верхней и нижней комнат.
Но мелкие пакости положения не спасали, мы по-прежнему оставались в монастыре безо всякой надежды скоро выбраться.
Шел всего пятый день нашего пребывания в этой тюрьме, а казалось, что прошла половина жизни.
Размышляя, как вырваться из этого кладбища надежд, я вдруг подумала, что аббатиса обязательно даст понять герцогу, что я в положении. Но мы с мужем (даже с Арманом) не спали после рождения Шарлотты, значит, моя беременность, если бы она была, могла быть только от кого-то другого. Эта мысль заставила даже сесть на постели. Сидони испугалась:
– Что, Гортензия, что случилось?
– Сидони, я же не спала с мужем после рождения дочери, какая беременность?!
– Конечно, смешно будет, когда убедятся, что это не так.
– Кому смешно? Разве поверят, что ничего не было? Напротив, решат, что я тайком избавилась от ребенка, обвинят в детоубийстве или в лучшем случае будут относиться, как к неверной жене.
– А при дворе есть верные? – попыталась отшутиться Сидони.
– При дворе верных нет, но одно дело быть неверной, и другое слыть ею. У меня дочь, ей ни к чему испорченная репутация матери. Можно сколько угодно изменять, даже тайком родить, но никто не должен сплетничать об этом. К тому же такие сплетни будут на руку моему мужу, Шарль только и ждет, чтобы меня опорочить и с шумом развестись, чтобы ему досталось все наследство.
– Да ну? – усомнилась Сидони.
Она была права в своих сомнениях, потому что Арман в образе Шарля ничего подобного себе не позволял, но я знала содержание завещания кардинала и понимала, что настоящему Шарлю выгодно мое «падение» и развод на почве неверности. Он мог получить все наследство только в случае рождения у нас наследника и тогда, когда мальчику исполнится пять лет, во-вторых, если бы я оказалась неверной супругой и моя неверность была бы доказана.
Вот черт, как же я об этом не подумала?! Шарль приставил ко мне Милену ради шпионажа, а я не просто вела себя вольно вопреки совету Армана, но и дала повод для самых грязных подозрений. Сидони оказала мне медвежью услугу.
Что же теперь делать?
К утру созрело решение, я сама попросилась на разговор с аббатисой, тем более критические дни начались раньше обычного.
– Мадам, я привыкла ездить верхом, для хорошего самочувствия мне не хватает движения. Могу ли я попросить предоставить хоть какую-то клячу даже без седла, чтобы иметь возможность пару раз в неделю совершать верховые прогулки?
Глаза аббатисы стали круглыми, я поспешила добавить:
– Если вы переживаете, чтобы я не сбежала, то приставьте охрану на время прогулок.
Просьба была нелепой в принципе, во-первых, в монастыре не имелось верховых лошадей, во-вторых, здесь никто из дам никогда верхом не ездил, следовательно, дамского седла не могло быть, а в мужской одежде мне ездить не позволили бы ни за что. В-третьих, я действительно могла удрать во время прогулки.
Но сейчас меня заботило совсем не это. Аббатиса попалась в ловушку, она горячо возразила:
– Но разве в вашем положении, мадам, позволительно ездить верхом?
– В каком положении? – я широко раскрыла глаза в ответ. – Вы имеете в виду пребывание в монастыре?
– Я имею в виду вашу беременность.
– Что?! Мою… что?
Кажется, она засомневалась, повторила уже менее уверенно:
– Вашу беременность.
– О ней вам тоже сказал мой супруг? Тогда он себе льстит, на расстоянии забеременеть невозможно даже от него. К тому же ничего подобного у меня нет, наоборот, у меня критические дни.
Она быстро взяла себя в руки, очень быстро. Конечно, верховую езду мне не разрешили, мало того, эта ханжа прислала ко мне повитуху для обследования. Я готова была спустить повитуху с лестницы и так и сделала бы, но заставила себя вытерпеть все, чтобы она объявила, что ничего нет, что у меня после рождения ребенка не было мужчины.
Если честно, за такое заявление я была готова повитуху расцеловать, чего, конечно, не сделала, но с оскорбленным видом потребовала, чтобы все это зафиксировали на бумаге:
– Мадам, я не доверяю ни вам, ни своему супругу. Вы с ним сговорились меня опорочить или вообще отравить.
Аббатиса снова выказывала возмущение, но бумагу подписала (поджав губы). Заполучив этакий, с позволения сказать, «документ», я решила, что достаточно разыгрывать из себя бедную овечку, пора показать острые зубки. Вытребовав себе бумагу и чернила, написала несколько писем – Шарлю с выражением крайнего возмущения поведением его самого и его сестрицы, Мари и Олимпии с жалобами на безобразное ко мне отношение со всех сторон, Филиппу с просьбой повлиять на моего супруга и даже герцогу де Меркеру, умоляя заступиться за родственницу и помочь покинуть ненавистную обитель, чтобы заняться воспитанием племянников.
– Мадам, рано или поздно я выйду из монастыря, но если хотя бы одно из писем не дойдет до адресата, пеняйте на себя.
Аббатиса поморщилась:
– Я не отвечаю за доставку почты, тем более вашей.
– Так ответите.
Помощь пришла совершенно нежданно.
– Госпожа герцогиня…
Кто еще мог меня так называть, кроме Люсинды? Да, это она пришла в монастырь с корзиной фруктов в руках. У меня умная служанка, она не стала заявляться прямо, сделала это не слишком заметно и теперь шептала, чтобы не услышали.
– Люсинда, осторожно, за мной следят.
– Я знаю. Вам надо сбежать.
– Как?! Нам и шагу за ворота сделать не дают.
– Вы живете в комнате на самом верху? Выберетесь на крышу сегодня ночью, там вас встретят.
– Кто?
– Неважно, главное – сбежать.
– У нас окна заколочены.
– А камин есть?
– Да.
– Мы спустим веревку через дымоход.
Она уже отвернулась, чтобы не привлекать внимание. Уходя, успела шепнуть:
– В полночь.
Оставшуюся часть дня я размышляла над тем, как быть. Провокация? Нет, Люсинда не Милена, она мне верна. Бежать через дымоход, но как? Даже если удастся выбраться на крышу, где гарантия, что нас не поймают?
И все же к вечеру я была готова сбежать даже через дымоход камина. А Сидони, как она? Моя подруга по несчастью горячо поддержала: