– Мы видели здесь несколько испанских бригантин. Очень легко захватить одну из них. Мы заставим наших пленников сообщить нам сигналы, известные часовым на берегу. Бригантина войдет в озеро, дойдет до Маракайбо и вернется обратно с сообщением о том, что видела. Если мое предложение будет принято, я прошу назначить меня командиром бригантины.
– А я, брат, прошу позволения быть с вами, – усмехнулся де Граммон.
Филипп с иронией поклонился ему и сел на место.
– Есть ли у вас, братья, какие-либо возражения против этого предложения? – спросил Монбар.
Все молчали.
– Раз так, буду говорить я, – сказал Монбар. – Замечания Филиппа д’Ожерона справедливы. Более того, я считаю их обоснованными. Действительно, невозможно, чтобы флот из пятнадцати вооруженных кораблей мог незаметно приблизиться к берегу. Следовательно, о нашем присутствии здесь должно уже быть известно. Тревога наверняка поднята. Я абсолютно убежден, что в ту самую минуту, когда мы с вами совещаемся, во всех местечках люди хватают оружие и готовятся к решительному сопротивлению. Именно поэтому предложение нашего брата Филиппа, как мне кажется, не должно быть принято. Во-первых, если мы его примем, то потеряем драгоценное время, чем наши враги с радостью воспользуются, чтобы укрепиться и скрыть богатства, которые мы ищем. Во-вторых, каковы бы ни были известия, которые доставит нам бригантина по возвращении, даже если предположить, что испанцы не раскусят нашей хитрости и позволят бригантине беспрепятственно выполнить задание, эти известия будут совершенно бесполезны при высадке, которую мы собираемся предпринять, поскольку, я полагаю, Филиппу д’Ожерону, так же как и мне, хорошо известно расположение здешних мест и он прекрасно знает, что всякий другой путь для нас закрыт и что пытаться высадиться где-то в другом месте, чтобы потом пешком добираться до Маракайбо, значило бы рисковать потерей всех наших людей. Ведь эти места изобилуют болотами, рвами, бесчисленным множеством рек, лесов с деревьями, острые листья которых режут, как сабли, и, помимо всего прочего, здесь обитают племена неукротимых дикарей-людоедов, от которых нам пришлось бы беспрестанно отбиваться.
– Было бы чистым безумием подвергаться подобным опасностям без всякой надежды на результат, – заметил Морган.
– Каково ваше мнение? – спросил Пьер Легран.
– Я угадываю мысль адмирала! – вскричал Олоне, ударив кулаком по столу. – Он хочет храбро идти вперед и прямо атаковать город! Черт побери! Будь этих демонов-испанцев десять против одного, разве мы не сладим с ними? Нам не впервой!
– Говорите, адмирал, говорите! – вскричали капитаны.
– Да, говорите, Монбар, – продолжал Олоне. – Только вы способны возглавить это дело.
– Братья, – ответил Монбар, вставая, – Олоне угадал мое намерение. Я считаю, что нельзя дать врагу времени опомниться, надо решиться на немедленный приступ города. Я жду вашего решения.
– Бычье сердце! – вскричал Олоне, это было его любимое выражение. – Никто не будет против, я ручаюсь за это. Совершенно ясно, что это лучший из возможных планов.
– Члены совета принимают план, предложенный адмиралом, – провозгласил Морган, посовещавшись с капитанами, – и просят как можно скорее привести его в исполнение.
– Братья, – сказал Монбар, – флот снимется с якоря через два часа. Прошу вас быть готовыми к высадке. Возвращайтесь на свои корабли, чтобы сделать последние приготовления. Совет окончен. Любезный Морган, вас я попрошу еще на несколько минут задержаться. Нам нужно как следует обо всем договориться.
– Я к вашим услугам, брат, – ответил Морган.
Капитаны поклонились и вернулись на свои шлюпки – все, кроме Моргана, который остался в каюте вместе с Монбаром, и Франкера, который, как и обещал, ждал, прохаживаясь по палубе, донью Клару, чтобы отвезти ее обратно на свой корабль.
Глава XVIIIАгуир
В то время как флибустьеры приближались к острову Аруба и высаживались на берег, чтобы, по их выражению, налететь коршунами на Маракайбо, несчастный город, не подозревая об ужасной опасности, нависшей над ним, смеялся и плясал – словом, пировал напропалую.
Был разгар сезона прибытия судов из Европы, когда испанский флот вошел в бухту и бросил якорь в виду города.
Колонисты, восемь месяцев в году оторванные от материка, слишком удаленные от таких больших центров, как Веракрус, с трудом могли доставать вещи первой необходимости. Каждый год они с живейшим нетерпением ждали появления кораблей, чтобы обменять табак, какао, строевой лес, золото, серебро, жемчуг на различные европейские товары: инструменты, муку, материи и многое другое.
На этот раз корабли прибыли прямо из Кадиса, без захода в другие гавани, и поэтому они доверху были наполнены грузом.
В город беспрестанно входили мулы, тяжело навьюченные тюками. Они проходили по улицам, весело бренча бубенчиками.
На Пласа-Майор, или Главной площади, по приказанию губернатора были раскинуты шатры, построены навесы для временных лавок. Одним словом, это была ярмарка, которая должна была продлиться месяц и во время которой, по милости прибытия чужестранцев, население города увеличилось почти вдвое.
По вечерам улицы освещались ярко, как по волшебству, и на всех площадях танцевали с тем увлечением и с теми веселыми криками, которые составляют самую привлекательную сторону характера южных народов, веселых и беззаботных.
У дона Фернандо д’Авилы голова шла кругом. Он должен был поддерживать порядок в толпе и наблюдать, чтобы торги шли честно с обеих сторон, потому что европейские купцы, зная, как нужны их товары, и по натуре очень жадные, без всякого зазрения совести запрашивали сто пиастров за вещь, стоившую десять. Из-за этого вспыхивали споры и ссоры, которые губернатор улаживал с большим трудом: и колонистов, и испанцев очень трудно было урезонить.
Из-за всего этого дон Фернандо, против воли, не мог уделять должного внимания своей питомице, которая почти всегда оставалась одна, взаперти в своих комнатах. Но девушка не жаловалась на одиночество, а, напротив, была ему очень рада. Ведь таким образом она могла без всяких помех думать о том, кого любила.
Большую часть дня девушка проводила, сидя на балконе. Спрятавшись за шторой и устремив взгляд на озеро, она погружалась в бесконечные мечтания. Иногда она приподнимала голову и, обращаясь к дуэнье, которая сидела возле, перебирая четки, говорила своим нежным голоском:
– Не правда ли, кормилица, мой возлюбленный скоро вернется?
Старуха с досадой качала головой. Она не отвечала или бормотала что-то, что девушка не могла расслышать. Правда, девушка и не слушала, что говорила кормилица, а предпочитала улыбаться своим мыслям и вновь возвращаться к своим сладостным грезам.
Два или три раза нья Чиала давала ей понять, что гораздо лучше было бы, вместо того чтобы вести затворническую жизнь, выйти вместе с ней из дома, чтобы осмотреть город, посетить открывшиеся повсюду лавки, наполненные восхитительными безделушками, которые так нравятся женщинам – и знатным дамам, и горничным – и за которые столь многие из них готовы отдать свою душу в когти дьяволу.
Донья Хуана на каждую подобную просьбу кормилицы отвечала сухим «нет» или возражала, что ей не нужны ни кружева, ни безделушки, что ей хорошо дома, и тотчас погружалась в свои прерванные мечтания.
Однажды утром при возобновлении настойчивых просьб ньи Чиалы девушка, печальная в этот день больше обычного, хотя вроде бы никаких особенных причин для плохого настроения не было, с досадой покинула свое место возле окна, чтобы, запершись в спальне, не слышать ворчанья старухи. Вдруг дверь отворилась, и на пороге показался дон Фернандо д’Авила.
– Милая Хуана, – сказал он без всяких предисловий, – я пришел просить вас поехать со мной в гавань. Говорят, что у капитана корабля «Тринидад» есть чудесные кружева и великолепные материи. Он хочет показать их вам, поскольку уверен, что ваш вкус будет определять здешнюю моду и что товары, выбранные вами, будут пользоваться огромным спросом. Он пригласил нас также позавтракать на его корабле. Я принял приглашение за себя и за вас. Этот капитан – прекраснейший человек, и мне не хотелось бы огорчить его. Приготовьтесь же, но поскорее, потому что капитан ждет нас на пристани, чтобы доставить на свой корабль.
Девушка закусила губу, состроила гримаску и, поздоровавшись со своим опекуном, которого она еще не видела в это утро, ответила:
– Я нездорова и не могу выезжать, сеньор, я буду очень вам благодарна, если вы избавите меня от этой поездки.
– Ну-ну! – ответил он с улыбкой. – Напротив, вы никогда не были так здоровы! Вы свежи и румяны, как роза. Будьте добры, Хуана, не отказывайте мне. Вы заставите меня нарушить слово, что будет очень неприятно для меня и очень огорчит доброго капитана. Кроме того, я убежден, что морской воздух пойдет вам на пользу.
– Я постоянно повторяю ей это, а она не желает меня слушать, – заметила старуха, обрадовавшись подоспевшей помощи.
– Молчите, кормилица, – сердито воскликнула девушка, – вы только и умеете, что мучить меня.
– Как дети неблагодарны, Пресвятая Дева! – прошептала старуха, сложив руки и устремив взор к небу.
– Могу я надеяться, что вы поедете со мной, Хуана? – вновь спросил дон Фернандо.
– Если вы требуете, сеньор…
– Давайте же договоримся, милое дитя. Я ничего не требую, я прошу. Если вам это неприятно, я беру назад свою просьбу, не будем больше говорить об этом. Я извинюсь перед капитаном. Как вы сами понимаете, если вы останетесь дома, то и мне незачем отправляться к нему на корабль.
Он поклонился питомице и сделал несколько шагов по направлению к двери.
– О! Простите меня, сеньор, – воскликнула донья Хуана, поспешно подходя к нему и беря его за руку, – простите, если я рассердила вас. Я сама не знаю, что со мной происходит. Это не зависит от моей воли. Я никогда не чувствовала себя так странно.
– Неужели вы действительно больны? – спросил губернатор с отеческой заботливостью.