Как только показался флибустьерский флот, губернатор поспешил под охраной преданных слуг отвезти донью Хуану и ее кормилицу в этот дом, где они могли на время быть в безопасности. При этом губернатор приказал своим доверенным слугам держать наготове оседланных лошадей – для того, чтобы в случае поражения обе женщины могли бежать в Мериду. Потом он возвратился на место сражения, на пост, выбранный им для себя, который, разумеется, был самым опасным.
Итак, обе женщины остались одни, пребывая в страшном беспокойстве, возраставшем от пушечных и ружейных выстрелов, звуки которых отчетливо долетали до них.
Донья Хуана со страхом, смешанным с надеждой, слушала гром битвы, не смея желать успеха ни той ни другой стороне, потому что в одном из враждующих станов сражался ее опекун, а в другом – человек, которого она любила. Она не находила себе места и то бродила из одной комнаты в другую, то выбегала в сад, стараясь таким образом обмануть свое беспокойство. Наконец, не имея возможности справиться с ужасным волнением, не раздумывая о последствиях своего поступка или, лучше сказать, просчитав все с коварством любви, она решила выставить на крыше дома знак, о котором просил ее Филипп.
«Если испанцы победят, – говорила она себе, – это не будет иметь никаких последствий и у меня сыщется масса предлогов, чтобы объяснить этот сигнал. Если же сюда явятся флибустьеры и увидят знамя, оно будет мне защитой, потому что это знамя одного из их главных предводителей».
Успокоенная такими рассуждением, донья Хуана взяла шарф, который всегда носила с собой в шкатулке, схватила копье, которое нашла вместе с другими копьями у стены в передней, и решительно отправилась на крышу дома.
В испанских колониях, расположенных в местностях с прекрасным климатом, крыши всегда сделаны в виде террас, украшенных цветами и растениями. По вечерам они служат местом отдыха.
Крыша дома, в котором поселилась донья Хуана, была сделана именно таким образом. Тут имелся даже боскет из померанцевых и лимонных деревьев, где молодая девушка иногда уединялась, чтобы без помех предаваться своим мыслям, устремив глаза на море, которое было прекрасно видно с этого высокого места.
Когда донья Хуана поднялась на террасу, шум ожесточенной битвы, происходившей недалеко, в глубине леса, стал слышен совсем отчетливо. Легко было различить и само место битвы, увенчанное облаком дыма, сгущавшимся над деревьями.
– Боже мой! – прошептала она, набожно сложив руки и падая на колени. – Боже! Спаси дона Фернандо! Боже! Спаси моего возлюбленного Филиппа!
В эту минуту грохот орудий усилился. Девушка встала, перекрестилась и решительно прикрепила к стволу одного из деревьев копье с шарфом.
Потом, боязливо оглянувшись вокруг, чтобы удостовериться, что ее никто не видел, она тихо сошла вниз и уединилась в своих комнатах.
Шум битвы мало-помалу затихал и наконец совсем прекратился.
В полной тишине прошло несколько часов. И все это время донья Хуана и ее кормилица, ничего не зная о происходящем, находились в ужасном беспокойстве.
Наконец солнце опустилось за горизонт, тьма сменила свет, наступила ночь. Но сон не приходил к донье Хуане. Дон Фернандо, оставляя ее, обещал, что если не сможет приехать сам, то пришлет к ней гонца, который сообщит о положении дел. Прошло много времени, а гонец все не являлся.
К восьми часам утра беспокойство доньи Хуаны сделалось таким сильным, что она не могла устоять и решила во что бы то ни стало узнать, что происходит. Не слушая возражений кормилицы и почтительных просьб слуг, со слезами на глазах заклинавших ее подождать еще немного, она оделась в мужское платье, заткнула за пояс кинжал и пару пистолетов и велела седлать лошадь. Она не знала, что у дома стояло несколько уже оседланных лошадей: дон Фернандо отдал приказание в ее отсутствие. Слуги, чтобы потянуть время, отправились в конюшню.
Прошло несколько минут, во время которых донья Хуана ходила быстрыми шагами по двору, прислушиваясь к малейшему шуму и чувствуя, что ее беспокойство увеличивается с каждой секундой.
Вдруг она услышала со стороны леса довольно громкий шум и увидела, что к дому приближаются человек десять, среди которых она узнала дона Фернандо д’Авилу.
Донья Хуана бросилась к воротам и поспешно отворила их. Беглецы – в них легко было узнать беглецов по разорванной и окровавленной одежде, по бледным лицам – устремились на двор и быстро затворили за собой ворота. Дон Фернандо д’Авила был ранен. Он шел с трудом, поддерживаемый одним из спутников. Увидев донью Хуану, он радостно вскрикнул:
– Я поспел вовремя! Благодарю тебя, Господи! Лошадей, ради бога! Немедленно лошадей!
Но, произнеся эти слова, он без чувств упал на землю. Силы изменили ему. Донья Хуана бросилась на помощь своему опекуну.
Кровь хлестала из двух страшных ран дона Фернандо. О побеге в эту минуту не могло быть и речи. Девушка приказала перенести раненого в дом и принялась оказывать ему срочную помощь, поручив его спутников нье Чиале.
Эти несчастные страдали не меньше своего командира. У всех были тяжелые ранения, каждый их шаг оставлял на земле кровавый след. Чудо, что они сумели добраться до дома, так были они слабы и изнурены.
Сомневаться больше не приходилось, один вид этих людей говорил о том, что произошло, красноречивее самого подробного рассказа. Это были беглецы, спасшиеся от смерти. Победу флибустьеров можно было прочесть на их лицах, искаженных испугом, и по их диким взорам.
По распоряжению ньи Чиалы их уложили под навесом на соломе и перевязали им раны.
Обморок дона Фернандо был связан со слабостью вследствие сильной потери крови и усталости после поспешного бегства по непроходимому лесу. Вскоре он пришел в себя. Поблагодарив донью Хуану, он попытался было встать, но девушка удержала его.
– Вы слишком слабы, – сказала она кротко, – подождите несколько часов.
– Ни одного часа, ни одной секунды! – горячо вскричал дон Фернандо. – Нас преследуют, я в этом уверен. Надо бежать, бежать сейчас же. Если я слишком ослаб, чтобы держаться в седле, пусть меня привяжут, но повторяю вам, дитя мое, надо бежать немедленно. Считайте, что каждая минута, потерянная вами, вычеркнута из вашей жизни.
– Хорошо. Если вы требуете, я повинуюсь.
– Да, да, повинуйтесь. Где мои спутники?
– Лежат под навесом.
– Хорошо. Велите слугам взять оружие… Спешите, спешите!
Вдруг он приподнялся с дивана, на котором лежал, прислушался и вскричал с выражением неописуемого отчаяния:
– Слишком поздно, боже мой! Слишком поздно! Вот они! Вот они! Заприте двери! Загородите все – или вы погибли!
Несмотря на все усилия доньи Хуаны удержать его, он бросился на двор, призывая слуг к оружию. Отрывистый лай слышался в лесу и быстро приближался к дому.
Скоро из-за деревьев показалась огромная собака со взъерошенной шерстью и высунутым языком: уткнув нос в землю, она как будто отыскивала след. Несколько раз слышался голос еще невидимого человека, который кричал по-французски:
– Ищи, Монако! Ищи, мой верный пес!
Добежав до калитки, собака остановилась и залаяла еще сильнее.
– Проклятый зверь! – вскричал дон Фернандо в бешенстве. – Он выдаст нас врагам!
Дон Фернандо выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил в собаку, но пуля, направленная неверной рукой, прошла мимо.
– Что вы сделали? – воскликнула донья Хуана. – Вы погубили нас!
Дон Фернандо в отчаянии опустил голову на грудь.
– Подожди, Монако, – снова раздался голос, – не бойся, собачка, не бойся!
Нападение на дом было неизбежно. Испанцы думали только о том, как бы храбро умереть, защищаясь. Мысль о сдаче не приходила им в голову. Они слишком хорошо знали нрав своих свирепых врагов.
Первое, что сделал Филипп по прибытии в Гибралтар, было, как и в Маракайбо, посещение дома, где жила донья Хуана. Филипп бегом отправился туда вместе с Шелковинкой, служившим ему проводником. Но и здесь его ожидало разочарование: дом был пуст.
Напрасно молодой человек ходил из комнаты в комнату. Очевидные следы поспешного отъезда встречались на каждом шагу. Девушки не было. Филипп нашел платок, забытый на стуле, еще влажный от слез, пролитых доньей Хуаной перед отъездом. Молодой человек несколько раз поцеловал этот платок и вышел в полном отчаянии, не зная, в какую сторону направить свои шаги.
– Я знаю, – сказал Шелковинка, – что у дона Фернандо есть дом недалеко от города, но где он находится, мне неизвестно, я никогда там не был.
– Что же делать? – прошептал Филипп, прижимая платок к губам, как будто надеясь, что эта легкая ткань откроет ему, где находится убежище его возлюбленной.
– Подождите, еще не все погибло! – внезапно вскричал Шелковинка.
– Что ты хочешь сказать? – с беспокойством спросил Филипп.
– Предоставьте это дело мне. Может быть, еще есть надежда.
И юнга указал на Данника, который шел мимо в сопровождении своей собаки Монако.
– Эй, Данник! – крикнул юнга.
– Что тебе? – спросил тот, останавливаясь.
– Мне ничего, – ответил Шелковинка, – а вот капитан д’Ожерон хочет тебе кое-что сказать.
Данник подбежал к Филиппу, к которому был дружески расположен, особенно после одной услуги, которую тот ему оказал.
– Что вам угодно, капитан?
– Мне? – с удивлением переспросил молодой человек.
– Капитан хочет знать, – поспешно сказал Шелковинка, – так ли хорошо Монако берет след, как ты уверяешь?
– Стоит только испытать, – ответил работник, ласково поглаживая собаку. – Будь то человек или зверь, он найдет то, что нужно.
– Сейчас мы увидим, приятель. Пойдем с нами. Если пес найдет след, который ему покажут, ты получишь тысячу франков. Годится?
– Еще бы! Можешь считать, что они уже у меня в кармане.
– Ба-а! По-моему, ты льстишь своей собачке.
– Монако хорошая собака, – серьезно ответил слуга, – я ей не льщу.
– Хорошо, пошли… Эта собака найдет то, что мы ищем, – тихо сказал юнга Филиппу.