Между тем в Маракайбо прибыла бригантина под парламентерским флагом. Эта бригантина привезла предводителям экспедиции письмо от вице-короля, в котором им предлагали сдаться. Письмо это заканчивалось страшными словами, заставившими самых храбрых похолодеть от ужаса:
…Если завтра на восходе солнца я не получу двадцать заложников, в числе которых непременно должны находиться Монбар Губитель, Франкер, Филипп д’Ожерон, Пьер Легран, Олоне, де Граммон, Морган, Пьер Пикар и Рок Бразилец, я сам войду в озеро, возьму вас в Маракайбо, и, даже преврати вы этот город в пекло, я сумею вас захватить и поступить с вами, как вы того заслуживаете.
Это письмо, надменное и грозное, возымело эффект, обратный тому, которого добивался вице-король. Отняв у флибустьеров всякую надежду на спасение, оно возвратило им их свирепость и неукротимую отвагу. Они пришли в негодование, увидев, что с ними обращаются с таким презрением.
Монбар решил, что письмо должно быть зачитано перед всеми Береговыми братьями.
– Я не узнаю вас, друзья! – вскричал он. – Как вы позволяете оскорблять себя подобным образом человеку, который ни разу не мерился с нами силой в сражении? Или вы решили подвергнуться постыдному наказанию, которым дерзкий враг хочет унизить ваше достоинство? Хорошо же! Покоряйтесь, но я не стану разделять вашего малодушия. Я считал себя предводителем неустрашимых корсаров! Если я ошибся и вы уподобились бабам, дрожащим при звуке голоса испанца, я не хочу вас знать! Вы свободны, ступайте, протягивайте ваши руки навстречу цепям и целуйте руку палача!
Эта пылкая речь была принята с глухим ропотом, краска стыда выступила на лицах флибустьеров, гнев возвратил им мужество.
– Веди нас на неприятеля! – закричали они. – Пока в наших жилах остается хотя бы одна капля крови, иди вперед, Монбар! Даже раненые последуют за тобой ползком.
– Вы твердо решили повиноваться мне? – спросил он.
– Да, да, приказывай, мы твои!
– Ну, – продолжал Монбар, снимая шляпу и приложив руку к сердцу, – клянусь вам, друзья, что этот дерзкий испанец заплатит жизнью за свое бахвальство и что мы выберемся целыми и невредимыми из засады, в которую он льстит себя мыслью завлечь нас!
– Да здравствует Монбар! – с восторгом взревели флибустьеры.
При этих словах все сомнения исчезли, флибустьеры были уверены в победе.
– А теперь, – продолжал Монбар, – поклянитесь, братья, что вы будете драться до последнего вздоха, не требуя пощады.
– Клянемся! – закричали флибустьеры в один голос, размахивая над головой оружием.
Монбар повернулся к испанскому офицеру, который присутствовал при этой сцене.
– Возвращайтесь к вашему командиру, сеньор кабальеро, – презрительно сказал Монбар, – и перескажите ему все, что вы видели и слышали. Пусть он узнает, что Береговые братья всегда сами диктуют условия, но никогда не принимают их. Отправляйтесь, сеньор, вы исполнили ваше поручение, вам нечего больше здесь делать. Прощайте!
Офицер поклонился и ушел в сопровождении Моргана. Тот довел испанца до бригантины, чтобы защитить от оскорблений флибустьеров, многочисленные толпы которых ходили по улицам и которые, будь парламентер один, зарезали бы его без всякого зазрения совести – так велика, особенно в эту минуту, была их ненависть к испанцам.
Морган вежливо простился с парламентером и вернулся к своим товарищам, собравшимся на совет в церковь, где утром проходил раздел добычи.
Очутившись в безопасности на своем корабле, испанский офицер вздохнул с облегчением: он не надеялся так дешево отделаться. Не теряя времени даром, он снялся с якоря, и через десять минут бригантина на всех парусах устремилась к фрегату вице-короля. Но офицер счел себя в полной безопасности только тогда, когда флибустьерский флот окончательно исчез за его спиной и перед ним замаячили высокие мачты испанских кораблей.
Глава XXVСемейная сцена
Ненависть – плохая советчица. Герцог Пеньяфлор, ослепленный своей ненавистью к Монбару, допустил роковую ошибку.
Если бы он внезапно вошел в эти воды и напал на флибустьеров, испуганных его неожиданным появлением во главе сил, в несколько раз превосходящих их собственные, то, без всякого сомнения, он победил бы противника и заставил его если не сложить оружие, то, по крайней мере, возвратить добычу и невольников и отказаться, может быть надолго, от дерзких набегов на испанские колонии.
Но герцог Пеньяфлор, следуя своим чувствам и презрев долг, оставив флибустьерам сомнительный выбор между бесславием и смертью, вернул им всю их былую энергию. Береговые братья решили вступить в смертельную схватку, надеясь спастись благодаря своей отваге.
У Александра Оливье Эксмелина, флибустьера и хирурга флота, оставившего подробный отчет об этой экспедиции, непосредственным участником коей он стал[47], заимствуем мы сведения о мерах, принятых Монбаром, чтобы с честью выйти из затруднительного положения, в котором очутились Береговые братья. Никогда еще знаменитый авантюрист не проявлял такой необычайной находчивости, как в этих обстоятельствах. Мы должны сознаться, что и им также руководила ненависть. Но эта ненависть не ослепляла его до такой степени, чтобы заставить забыть об обязанностях командующего флотом. Да, он стремился отомстить человеку, неумолимо преследовавшему его десятки лет, но хотел прежде всего спасти людей, вверивших ему свои жизни. Он действовал, сообразуясь с этим, убеждениями возвращая мужество товарищам. Монбар сам подавал пример решительности и силы воли, пренебрегающей всеми препятствиями. Хитрость должна была сделаться самым могущественным его оружием для того, чтобы восторжествовать над испанцами, – хитрость он и употребил.
Первое его распоряжение было направлено на то, чтобы обезопасить себя против вероятного бунта пленных, который поставил бы его в отчаянное положение. Пленные испанцы, заложники, привезенные из Гибралтара, были по его приказанию крепко связаны и отданы под строгий караул.
После этого он выбрал среди крупных кораблей самый старый, наименее способный держаться на воде, и решил сделать из него брандер, корабль-факел. Он велел перенести на этот корабль смолу, серу и то количество пороха, без которого они могли бы обойтись в сражении, потом сделал бомбы из смолы и серы и принял все меры, обеспечивающие успех созданной им разрушительной машине. По приказанию Монбара на палубу положили чурбаны, грубо обтесанные и обернутые в матросскую одежду, на эти чурбаны надели шляпы с широкими полями, рядом поставили оружие и знамена, так что издали эти фигуры можно было принять за солдат, неподвижно ожидавших приказа стрелять в упор по неприятелю.
В бортах были сделаны амбразуры, куда поставили бревна, выкрашенные, как дула пушек. Над судном подняли флибустьерский флаг. Словом, находчивый гений Монбара не забыл ни малейшей детали, чтобы придать брандеру вид хорошо вооруженного французского боевого судна.
Эта адская машина была поставлена в авангарде. Другие корабли сгруппировались на небольшом расстоянии позади. В середине флота на одном корабле поместили всех пленных мужчин. Женщины и дети, золото и драгоценности – словом, вся добыча была помещена на корабле, которым командовал Дрейф. Ему был отдан приказ взорвать корабль, но не сдаться в плен.
Окончив эти приготовления, флибустьеры вновь сошли на берег и отправились в церковь.
Жители невольно были поражены мрачными и решительными лицами флибустьеров. Они поняли, что эти люди поставили на карту свои жизни, и внутренне дрожали при мысли о последствиях той страшной борьбы, которая развернется между ними и испанской эскадрой.
Было около четырех часов вечера, когда флибустьеры вернулись на свои корабли. Монбар не хотел сниматься с якоря до наступления ночи. Он рассчитывал на кромешную темноту, чтобы незаметно приблизиться к выходу из озера.
Все приготовления заняли у Монбара шесть дней. Несмотря на сделанный ими дерзкий вызов, испанцы сами не входили в озеро. Ничто не указывало на то, что они собираются привести в исполнение свою угрозу и прийти за флибустьерами в Маракайбо.
Удостоверившись в подзорную трубу, что флот полностью готов и что капитаны ждут только сигнала, чтобы сняться с якоря, Монбар удалился в свою каюту. Через некоторое время дверь отворилась и вошли донья Клара и Франкер. Монбар приветственно махнул им рукой и пригласил садиться.
– Извините меня, – сказал он, – что я просил вас прийти сюда, а особенно прийти вместе. Я должен немедленно переговорить с вами обоими.
– Я к вашим услугам, адмирал, – ответил молодой человек, поклонившись.
– Вы звали, и я пришла, – кротко сказала донья Клара.
Монбар молчал несколько минут, потупив голову и нахмурив брови. Однако мало-помалу лицо его прояснилось, и он заговорил тихим голосом, в котором слышалось едва сдерживаемое волнение.
– Я хочу кое-что сказать вам, – произнес он, – особенно вам, дон Гусман.
– Адмирал, я уже не называюсь этим именем, – быстро перебил его молодой человек.
Донья Клара положила ему руку на плечо.
– Не прерывайте адмирала, – сказала она.
Молодой человек взглянул на нее с удивлением, но увидел в лице женщины такое выражение доброты и мольбы, что поклонился в знак согласия.
– Великий час, которого я ждал столько лет, наконец настал, – продолжал Монбар. – Завтра на восходе солнца я лицом к лицу встречусь, надеюсь в последний раз, со своим неумолимым врагом, ненависть которого преследовала меня всю мою жизнь. Господь, суд которого непогрешим, будет судьей между герцогом Пеньяфлором и мною.
– Герцогом Пеньяфлором! – вскричала донья Клара, с испугом прижимая к груди руки.
– Герцогом Пеньяфлором… – изумленно прошептал молодой человек.
– Да, разве вы этого не знали? – продолжал Монбар с горечью. – Герцог Пеньяфлор, вице-король Новой Испании, находится на флагманском корабле неприятельской эскадры. Увлекаемый ненавистью, он захотел лично присутствовать при гибели своего врага. Но оставим это и перейдем к вам, дон Гусман. Я не хотел бы против вашей воли вовлекать вас в смертельную битву с человеком, который заботился о вас в дни вашей юности и которого, до получения доказательств в противном, вы обязаны считать вашим благодетелем. Я не хочу насиловать вашу совесть, – сказал Монбар с выражением жестокой иронии, которое заставило задрожать его собеседников, – вы будете свободны оставаться нейтральным в битве, если ваши чувства побуждают вас к этому.