– Ах, милостивый государь!.. – вскричал Франкер.
– Подождите! – быстро перебил его Монбар. – Я еще не закончил.
– Боже мой! – прошептала донья Клара. – Что вы еще хотите сказать?
– Все, – ответил Монбар хриплым голосом, – потому что час открытий пробил, истина должна наконец обнаружиться. Этот молодой человек должен быть судьей в своем собственном деле и сделать выбор между своим отцом и своим благодетелем!
– Моим отцом? – вскричал молодой человек. – Вы произнесли эти два слова: своим отцом!
– Да, дон Гусман. Все доказывает, что вы мой сын. Бумаги, отданные умирающим доном Фернандо д’Авилой Филиппу д’Ожерону, почти не оставляют сомнений на этот счет.
– Простите меня, я схожу с ума, я не понимаю. Вы мой отец?
– Выслушайте меня. У герцога была дочь. Я случайно спас жизнь этой девушки. В то время я был блистательным дворянином, исполненным веры, пылкости и надежды, и служил офицером во флоте французского короля. Герцог поощрял мою любовь к своей дочери, он, так сказать, толкнул ее в мои объятия, а так как Франция и Испания находились тогда в состоянии войны, он тайно обвенчал нас в Кадисе. Но через несколько дней после заключения этого брака герцог вдруг увез от меня свою дочь, увез неизвестно куда. Когда я пришел к нему с требованием возвратить мою жену, то выяснил, что он уехал, поручив слуге передать мне эту записку.
Монбар вынул бумажник из кармана, а из бумажника – письмо, пожелтевшее от времени.
– Вот что заключалось в этом письме, – сказал он, – слушайте.
Он прочел голосом, дрожащим от гнева, а может быть, и от горести:
– «Граф, вы не женились на моей дочери. Я обманул вас. Этот брак ложный. Вы никогда ее не увидите, она умерла для вас. Уже много лет ваша фамилия и моя ненавидят друг друга. Я вас не отыскивал, нас свел сам Господь. Я понял, что Он предписывает мне мщение. Я повиновался Ему. Кажется, мне навсегда удалось разбить ваше сердце. Любовь, которую вы питаете к моей дочери, искренна и глубока. Тем лучше. Вы обречены на страдание. Прощайте, граф. Послушайтесь меня, не старайтесь со мной увидеться. Иначе моя месть будет еще ужаснее. Моя дочь выходит через месяц за того, кого она любит и кого одного она любила всегда. Дон Эстеван Сильва, герцог Пеньяфлор».
– О, как ужасно! – вскричал молодой человек, закрыв лицо руками.
– Это еще не все, – продолжал Монбар, хладнокровно складывая письмо и убирая его в бумажник, – я гнался за герцогом по Испании и Италии, я поехал вслед за ним во Францию, где нагнал его наконец в жалком местечке в нескольких лье от Парижа. Я потребовал от него возвратить мою жену, потому что она принадлежала мне. Наша взаимная любовь обманула его ненависть: за месяц до того, как я нагнал герцога Пеньяфлора, его дочь родила сына, которого герцог отнял у нее прежде, чем она успела подарить первый поцелуй невинному созданию.
– Пощадите, пощадите, ради бога! Разве я не достаточно наказана?! – вскричала донья Клара, в слезах падая к ногам Монбара.
Он смотрел на нее с минуту со странным выражением, потом наклонился, нежно поцеловал ее в лоб и бережно приподнял:
– Горесть освящает. Вы очень страдали, бедная женщина, – сказал он с волнением. – Будьте прощены.
– Моя мать! Это моя мать! О, сердце говорило мне это! – вскричал молодой человек, бросаясь в раскрытые объятия доньи Клары. – У меня есть мать! Боже мой! Боже мой! У меня есть мать!
– Сын мой! Ах, наконец-то! – вскричала донья Клара, прижимая его к груди.
Мать и сын обнялись, покрывая залитые слезами лица друг друга поцелуями.
– Увы! Вот после многих лет первая секунда радости, дарованная мне Небом, – прошептал Монбар, глядя на них. – Могу ли я возвратить счастье этим двум обожаемым существам?
Донья Клара вдруг отстранилась от сына и указала ему на Монбара.
– Отец мой! Да, да! Мой отец! О, я его люблю! – воскликнул молодой человек.
И все трое слились в одном объятии. На несколько минут все было забыто, счастье неожиданного соединения переполняло их сердца.
Монбар первым взял себя в руки, обычное хладнокровие вернулось к нему.
– Но… – сказал он.
– О, ни слова больше, отец! – с жаром вскричал молодой человек. – Я нашел обожаемую мать, отца, которого я люблю и уважаю, чего более могу я желать? Ничего. А герцог Пеньяфлор, палач моего отца, тиран моей матери, развратитель моей юности? Это чудовище, и я не желаю ничего о нем знать!
– Хорошо, сын мой! – радостно вскричал Монбар.
– Сын мой, – сказала донья Клара, положив свои руки на его плечи и смотря на него с мольбой, – это чудовище – мой отец! Но если Господь иногда позволяет отцам проклинать своих детей, то детям Он приказывает благословлять своих отцов.
– Матушка, – ответил молодой человек дрожащим голосом, между тем как Монбар устремил на него выжидательный взгляд, – Господь отвергает чудовищ человечества. Вы ангел прощения, а мой отец и я…
– Молчи! Молчи! – вскричала она, закрывая ему рот рукой. – Не богохульствуй…
– Я повинуюсь вам, матушка. Адмирал, – продолжал он торжественным тоном и поклонился Монбару, – я ваш, адмирал. Мое место в сражении возле вас. Я требую этого места как принадлежащего мне по праву.
– Вы займете его, – ответил Монбар.
– О! – прошептала с горестью донья Клара. – Как неумолимы они оба!
В эту минуту дверь каюты отворилась и в дверях появился Филипп д’Ожерон.
– Простите, что я вошел так неожиданно, адмирал, – сказал он, поклонившись.
– Вы всегда для меня дорогой гость, любезный Филипп, – ответил Монбар. – Что вы хотите?
– Адмирал, выслушайте меня, прошу вас… Дело в том, что кормилица доньи Хуаны в первый раз, когда мы были в Маракайбо, отдала мне довольно дорогой перстень. До сих пор я не решался расстаться с ним, но через несколько часов у нас будет жаркая битва, в которой я, возможно, погибну. Видите ли, по перстню, быть может, удастся узнать родителей несчастной девушки, и я подумал, что обязан отдать этот перстень вам, чтобы вы могли присоединить его к бумагам дона Фернандо д’Авилы, касающимся доньи Хуаны.
– Где же этот перстень?
– Вот он, – сказал Филипп, снимая его с пальца и подавая Монбару с едва слышным вздохом.
– Ваше желание будет исполнено, друг мой, – ответил Монбар, взяв перстень, – и если, сохрани Бог, вы будете убиты в сражении, я клянусь вам заботиться, как отец, о любимой вами женщине.
– Благодарю вас, адмирал…
Боясь, что не может дольше сдерживать волнения, молодой человек поспешно поклонился и выбежал из каюты.
– Узнаете вы этот перстень? – спросил Монбар донью Клару. – Единственный подарок, который я сделал вам и который отнял у вас ваш отец во время вашего обморока.
– Что все это значит? – спросила она с беспокойством.
– Герцог, поручив донью Хуану дону Фернандо, сказал ему, что она дочь ваша и дона Стенио де Безара.
– О, он лгал! – воскликнула она.
– Знаю, но эта ложь казалась ему необходимой, чтобы отвлечь подозрения, между тем как ваш единственный сын был воспитан возле него с целью сделать из него палача и убийцу своего отца.
– Ах! – вскричала она с ужасом.
– Это правда, – холодно сказал молодой человек.
– Этот перстень, отданный впоследствии кормилице доньи Хуаны, должен был, по мнению герцога, еще сильнее запутать ситуацию. Понимаете ли вы теперь все коварство этого адского замысла?
– О, это ужасно! – прошептала она горестно. – Но та девушка?..
– Я решительно не знаю, кто она. Вероятно, также похищена для гнусных планов мщения… Вы и теперь все еще готовы простить вашего отца?
– Повторяю вам, он мой отец, а Господь в своем неисчерпаемом милосердии сделал из прощения самую сладостную и самую великую добродетель.
Монбар устремил на нее взгляд, исполненный глубокой нежности, поцеловал ее в лоб и вышел из каюты, оставив донью Клару наедине с сыном.
Разговор матери с сыном продолжался несколько часов, пролетевших для них как одно мгновение. Только когда солнце исчезло за горизонтом и темнота окутала землю, Монбар вернулся в каюту.
– Вы счастливы? – спросил он донью Клару, улыбаясь.
– Так счастлива, – ответила она, – что опасаюсь за будущее.
– Будущее принадлежит Богу.
– Это правда, – сказала донья Клара, опуская голову. Потом, внезапно встрепенувшись и указывая Монбару на сына, сказала твердо: – Поручаю его вам.
– Вооружитесь мужеством. Я ручаюсь вам за него, – ответил Монбар спокойно. – Капитан, – обратился он к молодому человеку, – велите поднять три зажженных фонаря на фок-мачте, пора сниматься с якоря.
Франкер тотчас отправился исполнять приказание.
– Вам надо немного отдохнуть, – заметил Монбар, – эти волнения убивают вас.
– Нет, – ответила донья Клара, указывая на распятие, висевшее на стене, – я буду молиться Тому, кто держит нашу участь в своих руках, чтобы Он сжалился над нами.
Монбар поклонился и вышел, ничего не ответив.
Приказ, отданный адмиралом, был тотчас исполнен. При появлении трех фонарей на фок-мачте все корабли начали выстраиваться в предписанном порядке и прошли мимо Маракайбо.
Они шли всю ночь. А к трем часам утра на два часа легли в дрейф. На восходе солнца все увидели испанскую эскадру, стоявшую перед Голубиным островом, укрепления которого, полностью восстановленные, грозно ощетинились пушками.
Вице-король, корабль которого находился в центре узкой горловины, отделяющей Сторожевой остров от Голубиного, ждал встречи с дерзким неприятелем.
Брандер шел во главе флибустьерского флота. Командующий испанским соединением, приняв брандер за адмиральский корабль, позволил ему приблизиться, удивляясь, что с такой многочисленной командой и на таком близком расстоянии тот не начинает битвы. Командующий предположил, что флибустьеры, по своему обыкновению, хотят идти на абордаж. Убежденный в этом, он велел приостановить пальбу с намерением разгромить флибустьеров, когда они подойдут вплотную. Эта ошибка испанцев принесла огромную пользу Монбару. Действительно, нескольких выстрелов, хорошо направленных, было бы достаточно, чтобы потопить корабль.