– О ком вы говорите? – спросил дон Санчо.
– О духовнике сеньоры.
Молодой человек отвернулся и ничего не ответил.
– Посмотрите, брат, – сказал тогда Польтэ, – вот он, полуживой. Взгляните на его обгоревшие руки.
– О! – воскликнул Монбар. – Какое чудовище осмелилось…
– Вот кто! – продолжал буканьер, указав на графа Стенио Безара, онемевшего от испуга, потому что только в эту минуту он заметил свою жертву.
Пламя сверкнуло в глазах Монбара.
– Злодей! – вскричал он. – Пытать беззащитного человека! О испанцы! Порода ехидн! Какой страшной муки вы заслужили!
Присутствующие онемели при взрыве столь долго сдерживаемого гнева, который наконец разрушил все преграды и вылился наружу с непреодолимой силой.
– Горе тебе, палач! – продолжал флибустьер зловеще. – Ты мне напоминаешь, что я Монбар Губитель. Олоне, разведи огонь в букане.
Неописуемый ужас овладел всеми присутствующими. Это приказание явно указывало, на какую ужасную муку был осужден граф. Сам дон Стенио, несмотря на свою неукротимую гордость, почувствовал холод в сердце. Но в эту минуту монах, который до сих пор лежал неподвижно, безразличный ко всему происходящему, с трудом встал и, опираясь на руки доньи Клары и ее брата, шатаясь подошел к Монбару и стал перед ним на колени.
– Сжальтесь! – вскричал он. – Сжальтесь именем Господа!
– Нет, – сурово ответил Монбар, – этот человек осужден!
– Умоляю вас, брат, будьте милосердны, – настойчиво просил монах.
Вдруг граф выхватил пистолеты, спрятанные под камзолом, направил дуло одного на донью Клару, а другой приставил себе ко лбу.
– К чему умолять тигра? – сказал он. – Я умру, но по своей воле, и умру отмщенный!
Он спустил курки. Раздался двойной выстрел. Граф повалился на землю с простреленной головой. Пуля из второго пистолета попала не в донью Клару, – она пролетела мимо и поразила фра Арсенио прямо в грудь. Он рухнул рядом со своим убийцей. Последнее слово бедного монаха было:
– Сжальтесь!
Он умер, устремив глаза к небу, как бы обращая к Всевышнему последнюю молитву за своего палача…
На закате дня равнина опять стала безлюдной. Монбар, похоронив в одной могиле жертву и убийцу, – для того, конечно, чтобы праведник заступился за преступника перед престолом Всевышнего, – вместе с флибустьерами и карибами уехал в Пор-Марго.
Донья Клара с братом вернулась в Дель-Ринкон, сопровождаемая испанскими солдатами, которым Монбар из уважения к донье Кларе и дону Санчо согласился вернуть свободу.
…Если это повествование, которое правильнее было бы назвать прологом, понравится читателям, когда-нибудь мы продолжим историю знаменитых флибустьеров, ставших основателями французских колоний в Америке.
Морские бродяги
Флибустьеры – французские и английские авантюристы, ставшие корсарами… Это были хищные птицы, слетавшиеся со всех сторон… Даже грозные римляне не совершали подвигов, столь блистательных. Будь их политические и дипломатические таланты под стать проявляемому ими несокрушимому мужеству, они создали бы в Америке великое государство.
Глава I«Лосось»
Семнадцатого октября 1658 года в восьмом часу вечера два человека сидели в большой трактирной зале «Лосося», самой известной гостинице городка Пор-де-Пе. Гостиница эта была обычным местом сборища авантюристов со всего света, тех, кого жажда золота и ненависть к испанцам привлекали на Антильские острова.
В этот день в городе стояла страшная жара. Большие желтоватые облака, насыщенные электричеством, расстилались от одного края горизонта до другого. Ни малейшего дуновения ветра, даже на закате, не освежало землю, замершую от зноя. Со стороны гор доносился глухой шум, и эхо повторяло раскаты отдаленного грома. Море, черное, как чернила, точно волнуемое подземным потрясением, приподнималось бурными волнами и со зловещим стоном тяжело разбивалось о прибрежные скалы. Словом, все предвещало приближение урагана. Жители Пор-де-Пе, по большей части грубые моряки, давно привыкшие бороться с самыми страшными опасностями, невольно подчинились всеобщему беспокойству природы и заперлись в своих домах. Улицы были пусты и безмолвны, город казался брошенным. Гостиница «Лосось», в это позднее время обычно заполненная посетителями, укрывала под закопченным потолком своей просторной трактирной залы только двух человек, которые, опираясь локтями о стол, опустив головы на руки и покуривая трубки, рассеянно следили за фантастическими клубами дыма, беспрестанно вырывавшимися у них изо рта и сгущавшимися над их головами синеватым облаком. Об этих двоих и пойдет речь.
Оловянные стаканы, бутылки, карты, кости, разбросанные по столу, указывали на то, что два этих человека давно уже находились в гостинице и что, испробовав все развлечения, они теперь просто сидели и курили – от утомления или оттого, что более серьезные мысли занимали их и мешали в полной мере наслаждаться удовольствиями, которые сулили игра и вино.
Один из них был старик лет шестидесяти, еще бодрый, гордо державший красивую голову. Длинные белые волосы, брови, еще черные, усы, густые и седые, и небольшая бородка придавали ему благородный вид. Его простой, но изящный костюм был абсолютно черным. Шпагу со стальным эфесом он небрежно бросил на стол возле шляпы и плаща.
Второй казался гораздо моложе своего товарища. На вид ему было от сорока пяти до сорока восьми лет, не больше. Это был человек атлетического сложения, плотный и плечистый. Его лицо, довольно обыкновенное, можно было бы назвать незначительным, если бы не выражение редкой решимости и неукротимой воли, придававшее ему совершенно особый отпечаток. На человеке был костюм богатых буканьеров, роскошный до излишества, сверкавший золотом и брильянтами. Тяжелая массивная фанфаронка окружала его шляпу, украшенную страусиными перьями, прикрепленными к тулье брильянтовым аграфом[23], составлявшим целое состояние. Длинная рапира, висевшая обычно сбоку на широкой портупее, теперь лежала у него на коленях. Два пистолета и кинжал были заткнуты за пояс, а широкий красный плащ висел на спинке его стула.
Давно уже угрюмое молчание царило между этими людьми. Они продолжали курить, наполняя залу клубами дыма, и, по-видимому, не думали друг о друге.
Трактирщик, худощавый, сухой и долговязый, в неопрятном потрепанном камзоле, несколько раз под предлогом поправить светильник – что было вовсе не нужно – подходил к этим неприбыльным посетителям и разочарованно уходил, не удостоенный их вниманием.
Наконец мужчина в роскошном камзоле вдруг поднял голову, с гневом бросил трубку на пол, так что она разлетелась вдребезги, и, ударив кулаком по столу, отчего стаканы и бутылки запрыгали и забренчали, вскричал:
– Ей-богу, этот франт насмехается над нами! Неужели мы должны оставаться здесь вечно? Клянусь своей душой, есть от чего взбеситься, прождав так долго!
Старик медленно поднял голову и, устремив спокойный взгляд на своего товарища, тихо сказал:
– Потерпи, Пьер, еще есть время.
– Потерпи?! Вам легко говорить, господин д’Ожерон, – проворчал тот, кого звали Пьером. – Почем я знаю, куда это воплощение черта запропастилось!
– И я не знаю, друг мой. Однако, как видишь, жду и не жалуюсь.
– Гм! Все это прекрасно… – продолжал Пьер. – Но вы всего лишь его дядя, а я его закадычный друг. И это совсем другое дело.
– Еще бы, – ответил, улыбаясь, д’Ожерон. – А в качестве закадычных друзей вы не должны ничего скрывать друг от друга, не так ли?
– Именно. Вы это знаете так же хорошо, как и я. Ведь в молодости вы много воевали с испанцами.
– Эх, и славное было времечко, Пьер, – сказал д’Ожерон, подавляя вздох, – я был тогда беззаботен и счастлив.
– Ба-а! Вы говорите, что были счастливы тогда? А теперь разве вы не счастливы? Все Береговые братья, флибустьеры, буканьеры и колонисты, любят вас и почитают как отца, и я – первый из них. Мы все дадим изрубить себя на кусочки за вас. Его величество – да хранит его Господь! – назначил вас нашим губернатором, чего же более вы можете желать?
– Ничего. Ты прав, Пьер, – ответил старик, печально качая головой, – мне действительно больше нечего желать.
На несколько минут воцарилось молчание. Затем буканьер спросил с некоторым сомнением в голосе:
– Вы позволите задать вам вопрос, господин д’Ожерон?
– Конечно, друг мой, – ответил старик. – Что за вопрос?
– О! Может быть, я напрасно спрашиваю вас об этом, – заметил Пьер, – но, право, не могу удержаться.
– Хорошо! Спрашивай, чего ты боишься?
– Боюсь прогневать вас, господин д’Ожерон… Хотя я не из робкого десятка.
– Я думаю, ты, Пьер Легран, – один из наших самых отважных флибустьеров. Одно твое имя заставляет испанцев дрожать.
Пьер Легран распрямил спину, весьма довольный этой заслуженной похвалой.
– Ну, – сказал он тоном человека, принявшего окончательное решение, – речь вот о чем. Когда мой работник Питриан отдал мне ваше письмо, естественно, моим первым желанием было повиноваться вам и спешить на свидание, которое вы мне назначили здесь, в «Лососе».
– Благодарю тебя за поспешность, которую ты проявил, друг мой.
– Хорош бы я был, если бы не пришел! Это было бы даже смешно, право! Итак, я пришел. Мы играли, пили – очень хорошо, ничего не может быть лучше. Только я спрашиваю себя, какая серьезная причина заставила вас приехать с Сент-Кристофера инкогнито в Пор-де-Пе.
– Ты желаешь знать эту причину, Пьер?
– Разумеется. Но если мое любопытство неприятно вам, считайте, что я ни о чем не спрашивал. И не будем больше возвращаться к этому.
– Напротив, будем, друг мой. Я хотел все рассказать тебе при моем племяннике, а твоем закадычном друге. Но так как его все нет…
– О, мы можем еще подождать, господин д’Ожерон! Теперь он, вероятно, уже скоро явится.