На другой день после того, как случай так кстати свел главных предводителей флибустьерства в гостинице, несколько пирог, по большей части с одним человеком на борту, отошли на закате от различных точек берега Санто-Доминго и направились к островку Собачья Голова, куда пристали почти в одно и то же время.
Привязывать пироги, чтобы море не унесло их, было не к чему. Поэтому прибывшие просто вытаскивали их на песок и направлялись поодиночке к гроту. Грот был довольно темным, но те, кто пришел первым, позаботились зажечь факелы, воткнув их прямо в песок. Этого освещения оказалось достаточно, чтобы флибустьеры могли разглядеть друг друга и удостовериться, что ни один подозрительный человек не затесался между ними.
Собрание было немногочисленным, оно состояло из одиннадцати человек. Это были д’Ожерон, Монбар, Филипп, кавалер де Граммон, Пьер Легран, Дрейф, Дрейк, Польтэ, Мигель, Марсиаль и Питриан. Двое последних присутствовали на заседании по особому позволению: первый потому, что был закадычным другом кавалера де Граммона, который потребовал этого исключения, а второй потому, что Филипп д’Ожерон испросил ему это позволение под свою личную ответственность, а на самом деле для того, чтобы посердить и досадить де Граммону, которого искренне терпеть не мог.
Собравшись в гроте, флибустьеры поклонились друг другу и, закурив трубки, расселись на валявшихся тут и там камнях. Совещание началось. Никто не оспаривал права д’Ожерона председательствовать: возраст и влияние, которым он по справедливости пользовался среди Береговых братьев, делали это само собой разумеющимся. Д’Ожерон повторил, но с бо́льшими подробностями то, что говорил накануне. Он рассказал о своем путешествии во Францию и свидании с кардиналом Мазарини, распространился о выгодах, которые доставит товариществу Береговых братьев всемогущее покровительство Людовика XIV, и настаивал, чтобы присутствующие оценили по достоинству благосклонность, которой их удостаивал король.
Потом он перешел к главной цели собрания, то есть необходимости захватить как можно скорее Тортугу и не дозволять далее испанскому флагу развеваться у них на глазах, как бы поддразнивая и насмехаясь над независимостью, обретение которой так льстило флибустьерам.
Речь д’Ожерона, искусно подготовленная, произвела большое впечатление на собравшихся, затронув их за живое. Люди эти, изгнанные из общества, считавшиеся отверженными, люди, с которыми их враги-испанцы обращались как с пиратами, наполнялись гордостью при мысли, что король Людовик XIV искал союза с ними и договаривался, так сказать, как равный с равными. Предложение короля возвысило их в собственных глазах. Многие из них, брошенные не зависевшими от их воли обстоятельствами в эту жизнь, полную приключений и случайностей, втайне желали оставить ее, чтобы занять место в обществе, изгнавшем их.
Слова д’Ожерона нашли отголосок в их сердцах. Перед ними забрезжила надежда возвратить в недалеком будущем все блага, которые они считали навсегда потерянными для себя и о которых печалились тем более, что мечта снова обладать ими казалась несбыточной. Ни для кого не секрет: человек, как бы силен он ни был, никогда не может безнаказанно отделиться от общества, попрать законы, управляющие этим обществом, и жить наособицу. Это противоречит всей человеческой природе.
Монбар внимательно выслушал д’Ожерона. Несколько раз во время его речи он неприметно хмурил брови, потому что, быть может, он один угадал тайные мысли старика и цель, к которой тот стремился.
– Милостивый государь, – ответил он от имени своих товарищей, – мы, как и подобает, признательны его величеству королю Людовику Четырнадцатому за благосклонность, которой мы вовсе не добивались.
– Это правда, – ответил д’Ожерон. Он почувствовал скрытый удар и хотел отразить его. – Но его величество принимает участие во всех своих подданных, каковы бы они ни были, где бы ни находились, и он рад, когда представляется случай оказывать им знаки внимания.
– Извините, – заметил Монбар с горькой улыбкой, – вы, кажется, употребили не совсем точное выражение.
– Что вы хотите сказать?
– Вы, кажется, назвали нас подданными?
– Действительно. Но, кажется, в этом выражении нет ничего оскорбительного для вас.
– Я только нахожу его несправедливым.
– Как! Разве вы не француз?! – вскричал д’Ожерон с изумлением.
– Какое значение имеет национальность, – откликнулся Монбар с печальной иронией, – ведь наша родина отказалась от нас! Смотрите, вот тут нас десятеро. Дрейк – англичанин. Мигель – баск. Марсиаль, вероятно, испанец и так далее… Нет, мы не французы и, следовательно, не подданные короля Людовика! Мы хищные птицы, которых судьба выкинула на подводные скалы. Мы Береговые братья, флибустьеры – словом, аттические цари. Мы не признаем других законов, кроме тех, какие установили сами. Наш повелитель – наша воля. Пожалуйста, не говорите нам ни о благосклонности короля, ни о его покровительстве. И обращайтесь с нами, как мы того заслуживаем, то есть как с людьми свободными, которые сами добились своей независимости и сумеют ее сохранить, несмотря ни на что.
– Да здравствует Монбар! – закричали флибустьеры, воспламененные этими словами.
– Но если вы свободны, как уверяете, – заметил д’Ожерон, – почему же вы признали владычество Франции?
– Извините, вы опять путаете.
– Путаю?
– Конечно, и очень легко доказать это. Не мы обращались к французскому правительству, в помощи которого никогда не нуждались, а, напротив, французский король присылал к нам своих агентов и просил нашей поддержки в борьбе с Испанией, могущество которой в Новом Свете справедливо пугает его.
– Ах, Монбар! – вздохнул д’Ожерон. – Должно быть, вы сильно ненавидите Францию, эту благородную землю, коль рассуждаете таким образом!
В глазах флибустьера блеснула молния, но он сдержался.
– Милостивый государь, – ответил он, спокойно поклонившись старику, – мы все любим вас и уважаем, как вы того и заслуживаете. Я далек от мысли оскорбить вас или хотя бы огорчить. Вы наш губернатор, мы признаем вас в этом звании и всегда рады будем вам повиноваться. Но не забудьте, что это соединено с непременным условием уважать наши законы и обычаи и никогда не вмешиваться во внутренние дела флибустьерства. Прекратим же, заклинаю вас, этот разговор, который может только рассорить нас. Оставим короля Людовика Четырнадцатого, великого и могущественного монарха, с которым мы не хотим иметь ничего общего ни в настоящем, ни в будущем, и вернемся к причине, собравшей нас здесь, то есть к обсуждению способов скорейшего захвата Тортуги.
– Это так, – сказал Дрейк, – что нам за дело до королей? Да здравствует флибустьерство!
– Да здравствует флибустьерство! – хором повторили Береговые братья.
Д’Ожерон понял, что не должен настаивать. Монбар своими словами разрушил впечатление, произведенное его речью. Д’Ожерон печально вздохнул и решил ждать лучшего случая, чтобы вернуться к вопросу, составлявшему цель его жизни.
– Я жду, господа, – сказал он, – чтобы вы мне сказали, нашли ли вы людей, нужных нам для экспедиции.
– Это было нетрудно, – ответил Пьер Легран, – у нас их даже больше, чем нужно.
– Но и этого недостаточно, – заметил кавалер де Граммон.
– Тем более, – прибавил Монбар, – что с тех пор, как испанцы, прекрасно поняв важность этой позиции, завладели островом, они значительно усилили укрепления и разместили там внушительный гарнизон.
– Вдобавок к этому, – перебил Дрейк, – гарнизоном командует храбрый офицер дон Фернандо д’Авила. Я его знаю, это искусный воин, он скорее даст себя убить, чем сдастся.
– Даст, так и убьем, – грубо заметил Мигель Баск.
– В этом нет никакого сомнения, – улыбнулся Дрейк, – но перед смертью он нанесет нам жестокий урон.
– Как получить точные сведения об укреплениях на острове? – спросил д’Ожерон. – Это мне представляется делом нелегким.
– Есть способ, – убежденно заявил Филипп.
– Какой?
– Пробраться на остров, – усмехнувшись, ответил молодой человек.
– Уж не вы ли собираетесь пробираться туда? – колко осведомился де Граммон.
– Почему бы и нет? – парировал Филипп.
– Черт возьми! – вскричал де Граммон. – Клянусь, если вы решитесь на эту глупость, я пойду с вами только для того, чтобы увидеть своими собственными глазами, как вы будете выпутываться.
– Тише, господа! – вмешался д’Ожерон. – Пожалуйста, будем говорить серьезно.
– Уверяю вас, дядюшка, – ответил молодой человек, – что мое намерение вполне серьезно, и, если мне разрешат, я готов исполнить его.
– Филипп прав, – заметил Монбар, – мы должны действовать именно тем способом, какой он предлагает, как это ни опасно. Мы не можем предпринять ничего, прежде чем не будем знать наверняка уязвимые места острова, на который хотим напасть.
– Но, – возразил д’Ожерон, – пробраться на остров, который так хорошо охраняется, значит отправиться на верную гибель.
– Попытка смелая, я это знаю и нисколько не преуменьшаю трудности нашей затеи. Мне известно, что шансов на победу один к ста. Но, несмотря ни на что, я настаиваю, милый дядюшка, чтобы это поручение было мне дано. Убежден, я сумею справиться.
– Уж нет ли у вас там личных интересов, любезный капитан? – осведомился де Граммон насмешливо.
– Может быть, – парировал Филипп. – Кроме того, – прибавил он, обращаясь к флибустьерам, – что вам за дело до того, как я буду действовать, – лишь бы удалось осуществить задуманное. Повторяю, если мне позволят действовать, я ручаюсь за успех.
– Что вы думаете об этом, господа? – спросил д’Ожерон.
– Мы думаем, – ответил Мигель, – что часто в подобных обстоятельствах благородные люди жертвовали собой ради общей пользы. То, что хочет сделать капитан Филипп, другие уже делали. Следовательно, мы должны предоставить ему действовать, как он хочет.
– Вы согласны с этим, господа?
– Да, – в один голос ответили флибустьеры.
– Хорошо, племянник, совет дает тебе позволение пробраться на Тортугу. Мы будем ждать твоего возвращения и не станем ничего предпринимать, чтобы действовать сообразно сведениям, которые ты нам доставишь.