— Я намеревалась съездить туда осенью или даже зимою, если бы это путешествие невозможно было совершить раньше, — прибавила она.
«Так ты рассчитываешь долго еще оставаться у нас!» — подумала Фаина.
Это открытие подействовало на нее неприятно. Тем не менее она вежливо ответила, что с удовольствием исполнит желание императрицы и сочтет за честь служить провожатой особе, интересующейся русскими святынями.
На следующий день, чуть свет, Фаина с госпожою Дюванель засветло въехали на двор усадьбы, где среди старого сада стоял дом, в котором любимица покойной императрицы Елизаветы Петровны коротала дни в молитве и хозяйственных хлопотах.
— Это кто же с тобою пожаловал? Что за Дюванельша такая? Про такую не слыхивала! — спросила Марфа Андреевна у племянницы, когда незнакомка ушла в комнату, чтобы отдохнуть и привести себя в порядок перед ужином.
Фаина объяснила кто такая госпожа Дюванель и как случилось, что они приехали вместе.
— Француженка? И авантюрка? От таких особ подальше. Они опасны. Много горя видела от них моя покойная царица… Столько важных тайн они от нее выведали, а потом выдали! Уж на что маркиз [21] нам был предан, а и тот нас под конец огорчил, так что мы должны были, орденов его лишивши, из России с позором выгнать. Народ ненадежный, всегда у них свои интересы на первом плане, и только до тех пор хороши, пока надеются выгоду для своей нации получить. И эта, должно быть, такая же, как и все. Какая ей надобность по нашим святыням разъезжать, скажи на милость? Все здесь верно высмотреть хочет, чтобы начальству своему донести: такой уж народ, — ворчала Марфа Андреевна, прерывая речь, чтобы выйти то в столовую, то в кладовую и убедиться собственными глазами: готовят ли все к ужину, как она приказала.
Расспросы про то, что ей всего было ближе к сердцу, она отложила до той минуты, когда должна была остаться наедине с племянницей, после ужина. На это времени оказалось много: когда встали из-за стола, госпожа Дюванель попросила позволения удалиться в свою комнату, чтобы приготовиться к предстоящему путешествию на следующее утро. Вопреки ожиданиям, она ни о чем не расспрашивала, была молчалива, задумчива и с видимым усилием поддерживала разговор с хозяйкой дома через посредство Фаины, служившей им переводчицей.
Посидев до поздней ночи с племянницей и узнав от нее все, что ей хотелось знать про дворцовые интриги, порадовавшись ее рассказам о мудрости государыни, о любви ее к России и о том, как она никому не дает себя обвести и до всего сама доходит, Марфа Андреевна благословила Фаину на сон грядущий и, помолившись дольше обыкновенного перед киотом с образами, перед которыми молились и родители ее, и деды, легла спать.
На следующее утро ее гостьи отправились в монастырь.
Отдохнула ли от вчерашней дороги госпожа Дюванель, или по какой либо другой причине, но сегодня она была, как всегда, жива, разговорчива и любезна. За ранним завтраком она так интересно рассказывала о своих дорожных приключениях в Англии и Испании, что Марфа Андреевна смилостивилась к ней и стала расспрашивать ее о своих знакомых французах: не знает ли она мосье Мишеля, долго жившего в Петербурге? Не слыхала ли про его родственницу Леонору, кружившую голову молодежи во времена Лестока, Дугласа и маркиза де Ла Шетарди?
Госпожа Дюванель слышала об этих личностях, но ни одной из них не знавала.
— А спроси-ка у нее про д'Эоншу; неужто и ее тоже не знает? — полюбопытствовала старуха.
— Эту она знает, — передала Фаина по-русски ответ авантюристки.
— Так ты ей скажи, что, когда вы вернетесь из монастыря, я расспрошу ее про этого монстра, который то мужчиной, то женщиной прикидывался, так что всех нас с толка сбил, — объявила Чарушина. — А теперь поезжайте-ка с Богом. Дороги у нас плохие, надо ехать все шагом: дай Господь к вечерне доехать.
Возбуждение француженки не прекращалось. Всю дорогу не переставала она восхищаться прекрасными видами, говорила без умолка, рассказывала про святые места за границей, про монастыри и про эрмитажи в Европе и мало-помалу победила-таки нерасположение своей спутницы. Фаина не могла не находить ее замечательно умной, образованной и интересной. Все чаще и чаще спрашивала она себя: что натолкнуло такую блестящую особу на кочевую и полную опасностей жизнь? Такая красивая, обаятельная, и, по всему видно, богатая, — почему она давно не замужем?
На вид ей можно было дать и тридцать лет, и много больше, смотря по тому, в каком она находилась расположении духа. Когда Фаина встречалась с нею во дворце, она казалась молодой, вчера же, во время пути из Москвы, имела вид старухи, а сегодня она опять помолодела. Все в ней загадочно и таинственно. Она может говорить целыми часами и ни единым словом не проговориться ни о своем происхождении, ни о своем детстве, ни о своих близких. Слушая ее, казалось, что ее жизнь началась лишь с тех пор, как она сделалась авантюристкой, то есть пустилась путешествовать с политическими целями, стараясь всюду проникнуть, все разузнать и высмотреть, чтобы донести тем, кому это было нужно знать.
Но в тот день, когда они ехали вдвоем в монастырь, в придворной карете и в сопровождении конвоя, данного им для охраны, в сердце Фаины преобладала к спутнице жалость. Когда, утомившись восхищаться и рассказывать, она на минуту смолкала, лицо ее принимало такое скорбное выражение, что Фаина невольно спрашивала себя: что за печаль таит эта женщина в глубине души и старается заглушить светской беседой. Углы ее губ опускались, на высоком, красивом лбу резко обозначалась глубокая морщина, а в больших темных глазах, пристально устремленных на поля и холмы, покрытые бархатистою зеленью, выражалась такая тоска, что без сострадания невозможно было смотреть на нее. В такие минуты ее можно было полюбить. Такой Фаина и любила ее. Но Дюванель тотчас же овладевала собою и принималась с искусственною грацию разыгрывать роль, ставшую ее второй натурой.
Наконец они стали подъезжать к цели своего путешествия.
Когда монахи завидели издали придворный экипаж, сопровождаемый охраной верхом, в обители поднялась суматоха. В первую минуту монахи подумали, что это — императрица, и готовились встретить ее с колокольным звоном, но, убедившись, что — только придворные дамы, успокоились. Настоятель приказал в обычный час благовестить к вечерне, а на случай, если бы посетительницам вздумалось осмотреть достопримечательности монастыря, назначил опытного монаха, чтобы все показать им.
Приезжие с удовольствием приняли это предложение и последовали за провожатым; тот показал им царские палаты с портретами царственных особ и с предметами, которыми они пользовались во время своего пребывания здесь, и рассказал, как они здесь просто, незатейливо и благочестиво жили. Из хором посетительницы прошли на кладбище, где, пробродив между могилками, присели отдохнуть на могильную плиту, не переставая слушать рассказы монаха, который перешел от прошлого к настоящему и передал им много занимательного и поучительного про отшельников, живших в монастыре. Были между ними люди, некогда знатные и богатые, променявшие влияние и светские утехи на монашескую рясу и аскетическую жизнь.
— Издалека к нам приходят спасаться, — рассказывал он, обращаясь больше к Фаине, которая одна могла понять его, в то время как ее подруга, по-видимому утомившись продолжительным хождением по незнакомым местам, а также повествованиями о чуждых ей людях и нравах, уже перестала просить, чтобы спутница переводила ей речь их проводника, и, погрузившись в глубокую думу, смотрела вдаль, на могилы под старыми, развесистыми деревьями. Чудо-сила нашего святителя далеко известна… Есть у нас братии из-под Казани, другие пришли сюда из-под Астрахани, и даже такие, которые из Польши, а также из Сибири… Помолятся, покаются, отговеют и назад побредут. Некоторые остаются в монастыре и спасаются молитвами нашего святителя. А есть и такие, которые остаются здесь век доживать, чтобы в неизвестности дни скоротать в молитве у мощей преподобного. Недавно мы одного такого похоронили и до сих пор настоящего имени его не знаем, назвался Трофимом, под этим именем постригся и схиму принял, под ним и скончался. Благочестивый был и, говорят, в свое время был и богат и знатен… Вскоре после того как проявился он у нас, приехал к нам посланец от императрицы Елизаветы Петровны с предписанием разузнать, не приютился ли в нашей обители человек из Сибири с такими-то и такими-то приметами… Из себя благообразный, лет так сорока, волосы черные, кудреватые, глаза тоже черные, большие и пронзительные… Лицо величественная, и по говору сейчас видать, что не из простых. Однако наш настоятель, прежде чем ответить посланцу, велел позвать отца Трофима и спросил у него: желает ли он ему открыться? Побледнел весь Трофим, опечалился, упал настоятелю в ноги и, говорят, такую ему открыл про себя тайну, что настоятель приказал его в подземелье под храмом запереть, а посланцу сказал, чтобы сам обошел весь монастырь и всю братию вызвал напоказ. Ну, понятно, что между ними Трофима не оказалось, когда он в подвале за двумя замками сидел, — прибавил монах с усмешкой. — Так и скончался лет через двадцать после того, никому из братии, окромя настоятеля, не открывшись. И до сих пор никто не знает, чем он был в миру. Да, — прибавил монах со вздохом, — есть такие, которым только и нужна на свете, что тесная келья, где они могли бы скрыть свою печаль неутешную от всех глаз.
— У вас и теперь такие есть? — спросила Фаина довольно рассеянно.
Ее начинало интересовать напряженное внимание, с которым Дюванель всматривалась в старый, наполовину уничтоженный бурей дуб, из расщелин которого множество высоких зеленых побегов склонялось над белой плитой с деревянным крестом.
— Есть трое, которых мирских имен и какого они были раньше звания, мы не знаем, — ответил монах. — Видать, из бояр. Один постригся на Валааме, да почему-то его оттуда к нам перетянуло. Всего только с прошлой осени он у нас и все скучает. Великое горе его, должно быть, к Господу Богу привело! Не старик еще, а уже седой, и все промеж могил бродит, ничем уныние свое превозмочь не может.