Знаю, кажется, что моя семья совершенно безумна, но на самом деле примерно так растут все американцы ирландского происхождения.
Каждый раз, когда им с папой удавалось сэкономить десять или даже пять центов, монетка отправлялась в специальную банку с крышкой – на будущее. На бизнес, который они надеялись открыть, когда все мы вырастем и они смогут позволить себе рискнуть.
Разумеется, я их не понимала. Я понятия не имела, что это значит, насколько преданы они были друг другу, своей мечте и нам.
После того как в 1992 году Каннский кинофестиваль открылся показом «Основного инстинкта», мои друзья Билл и Нэнси, с которыми мы в ту пору были очень близки, пригласили меня погостить в шикарном доме их друзей на Ривьере. Там я впервые стала учиться играть в теннис и поняла, что так поступают все богачи. Впрочем, занимаются они не только этим, так что, как только у меня появилась возможность, я выплатила долг родителей за ипотеку, отправив анонимный денежный перевод на сумму семнадцать тысяч долларов – столько им оставалось отдать за дом.
Я была на теннисном корте, когда мне позвонили мама с папой. Мама плакала.
– Ты это сделала?
– Что сделала? – самым невинным голосом спросила я.
– Ты знаешь что! – все так же сквозь слезы воскликнула она.
Она начала рассказывать, что пошла в банк и сказала, что, должно быть, произошла какая-то ошибка с оплатой, и выяснила, что кто-то уже погасил весь остаток. Тогда она отправилась в магазин к отцу и велела ему взять выходной. «У нас больше нет ипотеки, – объявила она. – Пойдем пообедаем». Они пошли, и отец сказал: «Возьми все что хочешь, возьми еще один сэндвич, тот, который на двадцать пять центов дороже, мы можем себе это позволить». Я стояла и слушала все это, сжимая в руке ракетку. Да, так поступают все богачи.
Впрочем, в детстве у нас было богатство другого рода. Каждый вечер на столе был ужин, и каждое блюдо готовилось дома. Еда была изумительная, причем вся – от воздушной сдобы до жаркого и подливы, домашних тортов и пирогов со свежими фруктами или заварным кремом и сливками. Мама все лето консервировала овощи, чтобы потом мы могли всю зиму их есть. Каждое утро она готовила папе завтрак, а если он работал в ночь, она готовила обед. Она ждала его, когда он задерживался допоздна. Он никогда не возвращался в холодный и тихий дом. Помню, как он открывал дверь и смеялся. Это была большая любовь. Чего она только не изобретала, чтобы заставить его рассмеяться. Она меня убьет за то, что я об этом рассказываю, но, помню, однажды, когда папа должен был поздно вернуться с работы, она завернулась в целлофан и встретила его в таком виде. По-моему, это уморительно. Они были счастливы до самой его смерти.
Благодаря им, их бессмертной любви друг к другу, их умению держать себя в руках, их беззаветному служению этому семейному механизму все мы узнали, как надо поступать, чтобы чего-то добиться. У нас были очень близкие отношения, как бывает во всех хороших ирландских семьях. Мы не жаловались на удары судьбы, мы ворчали, но выполняли свою работу – опять же безо всяких жалоб, ведь будешь жаловаться, станет еще хуже.
В то время ни у кого не было ни времени, ни сил на нежности и объятия, которые мое поколение научилось дарить детям. Теперь я вижу, сколько потеряли мои родители – не только потому, что они не давали всего этого нам, а потому что не познали всей глубины и значимости любви между родителем и ребенком. Обнимая маму, я всегда испытывала неловкость. Теперь-то она любит обниматься, она полна любви, она стала бабушкой. Мой отец, пока был жив, тоже стал куда более явно проявлять чувства, он раскрылся, будто цветок.
Папа был маминым рыцарем; он вставал, когда она входила в комнату, выдвигал ей стул из-за стола и каждый вечер благодарил ее за ужин, говорил, как все было вкусно.
Когда я начала ходить на свидания, к десяти я должна была вернуться домой. Чтобы удостовериться, что я не опоздаю, мама пекла булочки с корицей, а ровно к десяти вечера вытаскивала их из духовки и покрывала заливкой. С кем бы я ни встречалась, все они понимали: я должна быть дома минута в минуту. Мама свое дело знала. Разумеется, за каждую минуту опоздания меня наказывали на неделю. С дочерью Джо Стоуна шутки были плохи.
Однажды к нам на участок забрался какой-то мальчишка и заглянул в окно гостиной, жутко напугав меня. Я буквально взлетела по лестнице, бросилась к папе и рассказала, что случилось. Он – как был, в пижаме – ринулся вниз, запрыгнул в свой грузовик, на заднее сиденье кинул винтовку и гнался на машине за этим мальчишкой, а тот бежал что есть мочи, унося ноги. Потом мы еще несколько недель хохотали, рассказывая эту историю за ужином.
Когда мы были детьми, Рождество у нас праздновали с размахом. Хоть подарки зачастую и были маленькими, все равно вызывали восторг. Все они были красиво упакованы и до наступления праздника тщательно прятались, хотя мы, разумеется, прекрасно знали, что они лежат на чердаке. Детьми мы забирались туда и разглядывали, пока Дот не поменяла местами бирки, написав на наших подарках имена мальчишек, а на их подарках – наши с Келли имена, просто чтобы одурачить нас.
Я поколачивала своих братьев, но никто никогда не бил меня. Разумеется, у папы было строгое правило: девочек бить нельзя.
На чердаке можно было найти кучу самых разных сокровищ: одежда, мебель, предметы искусства. Я помогала папе степлером прикреплять к потолку стекловату. Брат к тому моменту ушел служить в ВВС, и я стала папиной помощницей. У нас были защитные очки и перчатки, но верхнюю часть рук стекловата все равно ранила.
Поскольку дома никогда не было типичного гендерного распределения ролей, я смогла приобрести массу навыков, которые обычно считаются мужскими. Я знаю, как смешать и залить бетон, как выложить стену из камня, чтобы она не обрушилась. Все мы научились строить дом, а поскольку росли мы среди амишей, то и делали это, как все амиши: мы строили каркас и стены, а потом поднимали их с помощью канатов. Я стригла лужайку, лопатой очищала дорогу от снега, лазила по деревьям и играла в гольф. Я поколачивала своих братьев, но никто никогда не бил меня. Разумеется, у папы было строгое правило: девочек бить нельзя. Просто мальчишки считали, что к сестрам оно неприменимо, – пока однажды мы не надрали им зады.
Я обожаю вспоминать тот день, когда задала Майку жару. В тот день он в последний раз схватил меня, плюнул и сказал, что мне надо сделать. Я дождалась, пока родительская машина не подъедет ближе (кстати, наша улица называлась Парк-авеню). Как только это произошло (а из кухни все было прекрасно видно), я вбежала в гостиную, где короткостриженный Майк сидел на полу в растянутой трикотажной пижаме, скрестив ноги, и смотрел телевизор. Я постучала его по плечу и, когда он повернулся, со всей силы врезала ему по носу, а потом понеслась на улицу с такой скоростью, будто за мной черти гнались, и всю дорогу визжала и плакала как ненормальная.
Я влетела в папины объятия, и тут из дома как раз вышел Майк. Из носа у него шла кровь.
– Что, черт возьми, ты сделал со своей сестрой?
– Да это же она меня ударила! – воскликнул Майк.
– Ладно, – кивнул папа. – Так что ты с ней сделал, чтобы она так поступила?
Майк до сих пор считает, что я сломала ему жизнь. Я была на семь лет младше его. Он считал, что у него все схвачено, а потом появилась я. Женщина.
Всю нашу жизнь мы с братом то были лучшими друзьями, то не разговаривали друг с другом. Вот так. Он живет в доме Дот на первом этаже. И время от времени заботится о ней.
Точно так же поступали с нами родители. Их воспитание было ужасным, прекрасным, кошмарным и потрясающим. Они делали все, что могли. Они дали нам все. Абсолютно все. Полный ирландский набор.
Образование
Когда я училась в старшей школе, у нас решили провести эксперимент и отправить нескольких ребят на занятия в колледж. Преподаватели тестировали старшеклассников, уменьшая группу претендентов с каждым раундом, и отсеивали до тех пор, пока нас не осталось пятеро. Я и четверо мальчишек стали учиться в Edinboro University[65], ближайшем к нам. Мне было пятнадцать, так что машину я сама не водила. Колледж находился в тридцати пяти или сорока минутах езды от нашей старшей школы в Сагертауне, штат Пенсильвания. Мы подъезжали к университету, а потом расходились в разные стороны – у каждого были свои уроки в зависимости от того, кто в чем силен. Моим первым направлением была английская литература, а вторым, кажется, естественные науки. Со временем я стала склоняться к истории современной архитектуры, для спортивных занятий выбрала гольф, поскольку гольф в нашей семье был чем-то вроде всеобщей негласной религии – только на поле для гольфа все мы находили общий язык. Лучше всех играл Майк и еще тетя Вонн, потом шел папа, потом я, потом Келли и мама.
Один из мальчиков, ходивших с нами в колледж, продержался совсем недолго: он был запредельно умен, но иногда вытворял очень странные штуки. Например, однажды решил доказать, что сможет съесть лампочку, и попытался проделать это прямо на наших глазах. Так мы впервые осознали, что ум и здравый смысл не всегда идут рука об руку. Мы оказались в кампусе колледжа, когда старшему из нас было всего шестнадцать, и были ошеломлены всем происходящим – не только глотателем лампочек. Между пятнадцатилетним подростком и человеком в возрасте от восемнадцати до двадцати двух пролегает огромная пропасть. Обедать мы ходили в кафетерий, и он казался нам просто гигантским, хотя на деле ничего особенного в нем не было – это мы были очень маленькими.
В ту пору мой преподаватель естественных наук в старшей школе, которому тогда было немного за двадцать, постоянно ко мне подкатывал, даже оставлял после школы. Именно он проводил большую часть тестов, необходимых для поступления в колледж. Он, судя по всему, всегда считал, что мне нужно очень много заниматься.