Неделю спустя опухоль оказалась у него в пищеводе. Не вроде как, не слегка сместилась – она полностью была внутри. Он смог перенести операцию. А добился он этого благодаря медитации и одной только силе воли – желанию жить.
Нам сказали, что самая опасная часть операции – когда удаляют пищевод и верхнюю часть желудка; именно в этот момент может резко замедлиться сердцебиение. Я велела папе придумать медитативное упражнение, в котором его сердце будет подобно барабану, и выполнять его, не обращая никакого внимание на то, что говорят или делают в операционной. Я велела ему попросить врачей не говорить о посторонних вопросах во время операции, соблюдать тишину и нарушать ее, только если действительно нужно сказать что-то по делу. В остальном должен был остаться только звук его «барабана». Папа все так и сделал. Операция прошла успешно, сердцебиение было ровным. Врачи дали папе кличку «Вол» и назвали в честь него прибор в той больнице.
Впоследствии он перенес еще восемнадцать операций, чтобы растянуть вход в гортань. Врачи сказали, что такой рак никому не пережить. Каждый раз, заходя в операционную, папа медитировал и готовился одержать очередную победу. Однажды ему заранее позвонили и назначили прием, сказали, что «кое-что обнаружили» на снимках, так что папе надо было подъехать в больницу. Он пришел ко мне поговорить. «Как думаешь, что там?» – спросил он. Неважно было, что я думала, важно было, чем это счел папа. Тем не менее я считала, что папа должен решить, что на снимках то, от чего он сможет избавиться. Я сказала: «Ну, может, тебе форель в задницу попала, когда ты на рыбалку ездил». Он расхохотался и поехал на прием. Домой он вернулся с улыбкой: «Рубцовая ткань, ничего страшного», – сказал он и подмигнул мне.
Через пять лет он избавился от рака.
Я выросла с человеком, который говорил: «Мужчиной можно назвать лишь того, кто держит свое слово». И папа свое слово держал.
Потом ему поставили рак брюшной полости, потом – болезнь Альцгеймера[225], потом – болезнь Паркинсона[226]. Я сказала, что жизнь спускает его в канализацию чаще, чем я спускаю Drano[227]. И все это время если что-то у папы и было, так это любовь. Любовь прекрасной женщины. Разумеется, я говорю о своей маме – надежной и верной себе, очень интересной, умной, забавной, красивой и бесшабашной. Я никогда не видела такой любви, как у моих родителей, – такой грандиозной и при этом такой надежной.
Папа медитировал до конца своих дней. Он стал сверхчеловеком, познал мир без боли, хотя его тело таяло прямо у нас на глазах. Ближе к концу он походил на танцора балета – одни только кости и мышцы. Все эти годы он работал инструментальщиком по штампам и поднимал огромные металлические блоки, благодаря чему стал крупным, мускулистым, настоящим мачо. И вот чем все закончилось.
Он был в коме, а когда очнулся, попросил, чтобы мама, женщина, которая шестьдесят лет была самым близким его человеком, поцеловала его. Он был практичным трудолюбивым скептиком от природы, но в конце именно он сделал мою веру глубже, став образцом божественной доброты и бескорыстной стойкости.
Моя вторая жизнь преподала мне ценный урок – научила оправляться после утраты. Утраты всего, что мне дорого, – отца, трех ближайших друзей, брака, здоровья, права опеки над сыном, карьеры, финансовой стабильности, то есть всего, что, по мнению многих, составляет идентичность человека. Горе и ощущение собственной неудачи, которые я из-за всего этого испытала, были ужасны и совершенно непомерны.
Но штука вот в чем: я ничего не потеряла.
В буддизме человек узнает и понимает, что, прежде чем произойдет обновление, должна наступить абсолютная пустота. Не пустота на 59 %, а абсолютная, совершенная прозрачность, полная открытость. Вот что имел в виду Ричард Гир, говоря: «Проходит, проходит, проходит. Проходит, проходит, все проходит. Наступает просветление». Это момент, когда мы очищаемся, чтобы могло начаться обновление. В моем случае нужно было полностью почувствовать, как все идет, идет, идет, а потом проходит – и наступает свет.
Наши родители уйдут из жизни, и вряд ли это произойдет, когда мы будем готовы и ничем не заняты. Я была занята, это правда, но знаете что? Очень жаль! В какой-то момент мы лишимся своих друзей. Иногда это ужасно, особенно когда они уходят друг за другом. В Голливуде есть легенда, что умирают по трое. Когда умирает один человек, его смерть парализует, все замирают в ожидании. Я за год лишилась трех женщин из своего окружения. Учитывая травму, через которую мы, женщины-воительницы, прошли, сражаясь с раком, я чувствую себя солдатом, потерявшим сослуживцев. Это просто невозможно объяснить. Это было ужасно, это глубоко ранило и при этом навеки связало нас.
Первой для меня стала Мардж. Мы с Мардж впервые встретились в кругах голливудской элиты – я ее тогда совсем не знала. Сьюзи и Харольд Беккер[228] закатили нам вечеринку в честь фильма «Казино» – все надеялись, что он возьмет «Оскар». Все было шикарно, воздух бурлил от восторга. В дальнем конце зала образовался этакий кружок крутышей, и Мардж как раз была там. У нее было хорошее чувство юмора, и, как я слышала, она была главным сценаристом «Сайнфелд»[229]. Мы все подкалывали друг друга, и я спросила, мол, «эй, а голова-то почему лысая?» «Рак», – тут же ответила она. На мгновение воцарилась тишина. Мы, не отводя глаз, смотрели друг на друга. Остальные будто растворились вокруг, а мы начали хохотать как ненормальные.
Я сказала: «Ого, вот это было очень интересно. Теперь я хочу написать сценарий для фильма, где я буду играть Смерть, которая хочет уволиться, потому что никому не нравится, а ты, должно быть, постоянно думаешь о смерти… может, вместе напишем?» И все, с того момента мы были неразлучны.
Кто-то, возможно, решит, что мы написали отличный сценарий, но этого так и не произошло. Она по-прежнему умирала, и я стала ухаживать за ней. Еще одной нашей подругой была Кэтлин Арчер, соседка Мардж. Она как-то заметила, что Мардж перестала гулять с собакой, и спросила, в чем дело. Так на какое-то время мы стали командой и лучшими друзьями. Это было хорошее и ценное время.
Нам досталось несколько чудесных деньков. Худшие из них были еще и самыми веселыми. Не знаю, как нам с Кэтлин это удавалось. Очень помогла моя мама. Она в свое время потеряла близкую подругу, Элси. Элси тоже умерла от рака в ту пору, когда слово на букву «р» не произносили вслух, и больше таких подруг у мамы не было. Она понимала, каково это.
Нам досталось несколько чудесных деньков. Худшие из них были еще и самыми веселыми.
В день объявления номинантов на «Оскар» мама испекла пироги с лимонным безе, потому что Мардж попросила. Мардж уже не могла есть, но ей хотелось взглянуть на них, понюхать. Мы принесли пироги, и я забралась к Мардж на кровать, мы включили телевизор. Внезапно на экране заговорили об «Оскарах», и я поняла, что должна быть там. Меня номинировали.
– Черт возьми, Мардж, мне надо бежать! – завизжала я.
– Ты, ты, ты, всегда ты, – ответила она со смешком. Я меж тем выскочила на улицу, держа туфли в руке. Мама бежала за мной.
В те дни, что оставались до вручения премии, мы с Верой Вонг[230] работали над парой платьев. Мы экспериментировали с тканями – где-то удачно, где-то нет. В конечном счете остановились на двух. Одно у нас не получилось, потому что ткань съехала на бок – нас это позабавило и смотрелось необычно, но мы сотворили запасное платье. Вера закончила работу над нашим «победителем» и отправила мне его с FedEx[231]. Оно прибыло за день до «Оскара», но, когда водитель доставал его из грузовика, коробка почему-то выпала, а машина сдала назад и проехала прямо по ней. Коробка открылась, и огромный черный след от шины остался на всей передней части моего розового наряда для «Оскара».
Я взяла его, вошла в дом, села и заплакала. Потом позвонила Эллен Мирожник[232], которая создала костюмы для «Основного инстинкта» и для всех остальных фильмов Майкла. Эллен приехала, взглянула на платье, на меня и оценила ситуацию. Я должна была вручать два «Оскара» вместе с Куинси Джонсом. И сама была номинирована. Мы уставились друг на друга.
– Ладно, – сказала Эллен. – Доставай из шкафа все свои любимые вещи.
– Для вечернего туалета?
– Нет, то, что любишь больше всего.
Я вытащила кучу черной одежды – очередное влияние Джонни Кэша – и разложила на полу спальни, а Эллен начала объединять ее в костюмы. Мы выбрали готовую длинную юбку от Valentino[233], ставшую печально известной водолазку от Gap[234] и длинное черное платье-смокинг из шелковистого бархата от Giorgio Armani[235], которое я надела сверху как плащ. В качестве бутоньерки срезали гардению из моего сада. А сопровождал меня мой папа, благодаря чему казалось, что все нормально.
Такой поворот событий, судя по всему, освободил не только меня, но и моего внутреннего художника – я знала, что я там не из-за платья и не из-за шоу, а из-за своей работы. Я чувствовала себя более приземленной в водолазке от Gap, чем в одном из тех платьев, которые и носить-то трудно. Тот случай научил меня, что удобство – самый важный шаг на пути к стилю.
Замечательным во всей этой ситуации было то, что я проделала все это со своими друзьями. Сначала с Верой Вонг, с которой начала работать еще в начале своей карьеры и в переходный период ее творчества (впоследствии она перешла исключительно на свадебную моду). Затем мы с Эллен вместе создали новую моду для «Оскара», повеселились и превратили панику в приключение.