Я горжусь тем, что успешна в своей работе. Это принадлежит мне, я это заслужила. Я продолжаю отбивать, как учил папа. Не каждый фильм и не каждый телепроект, где я снималась, высокого класса. В некоторых я будто снова чувствую себя сотрудником «Макдоналдса», поставленным отвечать за пироги: ты будто засовываешь какую-то фигню из жестяной банки в заранее подготовленное тесто. Тем не менее работа есть работа. Каждый проект я начинаю с желанием сделать все, что в моих силах, выкладываюсь по максимуму и надеюсь на оптимальный результат. Надеюсь, что меня повысят. Каждый раз я делаю себе маленький подарок. За этот проект – свитер, за этот – новую кухню, за этот – репетитора для детей (в суровые времена случалось и такое). Каждый фильм мне по-своему приятен, даже если не получил больших кассовых сборов, даже если вообще провалился.
Даже с худшими режиссерами вроде того, который отказывался давать мне какие-либо указания, если я не сяду к нему на колени. Этот кандидат в #MeToo в течение нескольких недель каждый день вызывал меня на работу, когда Лэйрд был совсем младенцем, заставлял пройти через все процедуры – сделать прическу, наложить грим, одеться, – а потом отказывался снимать меня, если я не сяду к нему на колени, пока он будет рассказывать, что мне делать. Да, это был студийный проект стоимостью в несколько миллионов долларов, я была главной звездой, а студия ничего не говорила и не делала. Так что я снова и снова приезжала на работу и проводила день в трейлере со своим малышом. Периодически ко мне заглядывали гримеры – поправить макияж.
Я горжусь тем, что успешна в своей работе. Это принадлежит мне, я это заслужила.
Разумеется, фильм оказался катастрофой. Когда в дело вступает такая неуверенность в себе, такой непрофессионализм и, полагаю, такое количество наркотиков, чтобы оправдать все принятые в процессе решения, хорошего фильма никогда не получается. Тем не менее, будучи суперзвездой (в то время я ею была) и женщиной, я не имела права голоса. Тогда именно так все и обстояло. Даже под кайфом режиссер-манипулятор имел больше власти, чем я.
Слава богу, теперь все иначе. Система меняется. Финансовые обязательства стали реальностью, и «клуб старых плейбоев» больше не покрывает подобные вещи. Среди руководства стало больше женщин, причем самостоятельных, а не марионеток, которых мужчины вынуждают подыгрывать или списывают со счетов.
Не хочу сказать, что в мое время не было прекрасных мужчин. Мужчин, которые приходили и закрывали проект, если что-то шло не так, мужчин, готовых поговорить со мной. Такие мужчины создали великолепные картины вроде «Казино». Такие мужчины однажды закрыли проект с моим участием, когда режиссер пришел на съемки с таким количество кокаина в крови, что его шатало. Кстати, тот же самый режиссер потом протрезвел и вернулся на площадку и проделал отличную и важную работу. Без моего участия, конечно, поскольку я содействовала закрытию проекта.
Я не жалею о своих решениях. Для меня не было ничего важнее актерской профессии. Серьезно. Ничего. Я ела, спала, дышала, бегала, играла и ни над чем не работала, кроме актерских навыков. В этом мастерстве я любила все. Целые страницы текста, выражение глаз других актеров, пропущенные места в сценах, запахи студий звукозаписи и площадок. Ощущение от переезда на новую площадку, как будто сбегаешь с цирком. В руках отличного режиссера я была как глина, трепетала перед каждой его идеей, а вот на средненьких злилась – они словно держали меня в плену.
Я обожала работать на студии, чувствовать влияние традиций, заложенных теми, кто был здесь до меня: Боги и Бэколл[240], Трейси и Хэпберн[241], Сидни Пуатье[242], Лина Хорн[243], Джин Келли и Фред Астер. Я хотела стать великой, такой, как они. Я хотела быть суперпрофессионалом. Хотела, чтобы каждая картина становилась хитом; я вкалывала как лошадь, чтобы мои фильмы продавались во всем мире. Я гордилась этим, мне нравилось быть студийной девочкой.
Я поддерживала актеров и актрис гомосексуалов; я говорила руководству студии, когда их сотрудники были не в состоянии работать, потому что либо приняли столько наркотиков, что даже говорить не могли, либо выпили столько, что не могли сесть за руль. Я была на стороне съемочного процесса и любила свою работу. Все это обернулось для меня не слишком хорошо. Это вообще непопулярная позиция – особенно в то время, особенно для женщины. Справедливо будет сказать, что я сама же и облажалась.
Теперь, оглядываясь назад, полагаю, я казалась благонадежной. Именно благодаря мне фильмы всегда продавались, хорошие и не очень. Я вовремя приходила на работу, делала что нужно. Вот только в ту пору, в старые-добрые деньки, когда правил как таковых не существовало, женщины-суперзвезды не были центром вселенной. Системе мы были нужны в качестве украшений. Я должна была делать, что скажут.
В моем контракте был пункт об утверждении актеров. Никого это не волновало. Они брали кого хотели. Порой к моему разочарованию. Порой во вред картине. Однажды продюсер вызвал меня к себе в кабинет. Под мышкой у него был картонный контейнер из-под молока с открытым горлышком, а в контейнере – кукурузные шарики. Он расхаживал туда-сюда по кабинету, а шарики вываливались из горлышка и катились по деревянному полу. Все это время он объяснял, почему я должна трахнуться со своим коллегой по съемочной площадке, чтобы на экране между нами возникла химия. Почему он в свое время занимался любовью с Авой Гарднер[244] и до чего чувственно это было! От одной только мысли, что он находился в этой самой комнате с Авой Гарднер, мне стало жутковато. Потом я сообразила, что ей тоже пришлось мириться с этим человеком и притворяться, что он ей хоть сколько-то интересен.
Я смотрела, как катаются по полу шоколадные шарики, и думала: вы, ребята, настояли на том, чтобы взять актера, который на пробах даже сцену целиком не смог прочесть… Теперь вы думаете, что я его трахну, и он вдруг заиграет? Никто не бывает настолько хорош в постели. Я считала, что можно было просто нанять талантливого коллегу, того, кто способен сыграть сцену и запомнить свои реплики. Еще я считала, что с тем же успехом они могли бы трахнуть его и сами, а меня не трогать. Моя работа состояла в том, чтобы играть, о чем я и сказала.
Это была непопулярная реакция. Меня считали несговорчивой.
Естественно, я не стала заниматься сами-знаете-чем со своим коллегой по площадке. Он и так был в смятении, зачем было приводить его в еще большее замешательство. Тем не менее в последующие недели он несколько раз будто случайно подкатил ко мне – уверена, ему подал эту идею все тот же гений.
Системе мы были нужны в качестве украшений. Я должна была делать, что скажут.
Когда я работала над другими фильмами, ко мне в трейлер, бывало, приходили и другие продюсеры и спрашивали: «Так что, ты собираешься с ним трахаться или нет?.. Знаешь, было бы лучше, если бы это случилось». Я неспешно объясняла, что я – совсем как та милая девочка, с которой они выросли. Просила их вспомнить имя той девочки. Это позволяло всем сохранить хотя бы остатки собственного достоинства.
В моей индустрии давно рассчитывают на секс, а не просто на проявление сексуальности в кадре. Мне кажется, моей индустрией тут дело не ограничивается. Однажды я стала свидетелем того, как моя мама пришла в ярость от того, что какой-то мужик прижал ее к шкафам с документами на фабрике отца. Я слышала, как она говорила на кухне: «Я велела этому ублюдку проваливать, иначе проткну ему горло». В ту пору мы посмеялись над ней, и этим дело кончилось. Но я знаю, как ей было страшно. Папа, бывало, подзывал меня, когда мы играли в нашем гигантском дворе, отводил в сторонку и, положив руку мне на плечо, говорил: «Ты позволяешь этим мальчишкам побить тебя, чтобы им понравиться. А теперь иди и надавай им, чтобы они тебя уважали».
Папа сделал меня сильной и выносливой и защитил от волны нападок, но и облачил мою женственность в доспехи. Нам с мамой понадобилось дожить до #MeToo, чтобы поговорить на эту тему, а мне – чтобы еще и по-новому взглянуть на свою истинную женскую силу во всем ее великолепии и красоте.
Для моего поколения женщин это сродни тому случаю, когда я беззлобно пролила молочный коктейль на брюки уроду, который сунул руку мне под юбку, еще в то время, когда жила в Пенсильвании в окружении синих воротничков[245] и подрабатывала в годы учебы в колледже.
Рой Лондон предлагал мне искать подход к мужчинам-начальникам с позиции «чувств», и тогда я буду выглядеть милой. По его словам, они будут проявлять меньше агрессии, если я буду выражать по тому или иному вопросу не собственное мнение, а «чувства». Я пыталась. Пыталась, пока это позволяло работать и не идти на сделку с собственной совестью.
Люди, бывало, говорили: «У Шэрон Стоун самые крепкие яйца в Голливуде». Я неслучайно стала первой женщиной, которой платили более-менее приличную сумму – все равно меньше, чем мужчинам, но больше, чем раньше платили женщинам.
Меня критикуют и говорят, что я вселяю в мужчин страх.
Мне от таких заявлений хочется плакать.
Я частенько оказывалась на съемочной площадке с несколькими сотнями мужчин. Несколько сотен – и я. Когда я только начинала работать, женщин не нанимали даже для кейтеринга. Грим мне накладывали мужчины, мужчины делали прическу. Вы представляете, каково быть единственной женщиной на съемочной площадке – единственной голой женщиной на съемочной площадке, когда рядом максимум одна-две, костюмер и секретарь режиссера[246]? И они еще говорят, что я вселяю страх!