— Я помню, как перед нью-йоркской галереей в Сохо стояли американцы и с ужасом смотрели на себя сквозь витрину. Как Вагрич относился к выставкам в принципе?
— Он считал, что функция художника — придумать идею, где-то ее зафиксировать (не имеет значения, в какой технике) и поставить точку. После этого уже не важно, что произойдет: будет ли она воплощена в картине, в кино, в виде книги. Ему было все равно.
— Ира, а какую персональную выставку Вагрича надо было бы организовать? Как лучше всего показать Вагрича: хронологически или по жанрам?
— Мой проект (а я — экстремистка) заключается в том, чтобы выставить по одной работе из каждой серии. Скажем, одну книгу, один фроттаж, одну телефонную книжку, одну скульптуру, одну коробку с картинками, один из его здоровенных «отлипов» абстрактных работ и т.д. На выставку хватит.
— Это действительно экстремистская идея, потому что мне слишком жалко остального. Я бы устроил выставку как дом. В одной комнате — его визуальные работы, в другой — концептуальные, в третьей — коллажи, в четвертой — только обложки. Кстати, такая выставка могла бы работать и в виртуальном пространстве. Вагрич терпеть не мог этого слова, но его искусство подходит для Интернета. Это же — идеи, а не тяжелые холсты в багетных рамах для академических музеев.
— Не могу сказать, что разделяю энтузиазм по поводу Интернета. Я считаю, что это совсем не то. Настоящее впечатление — когда видишь работы живьем. Интернет замечателен лишь как информационное средство.
— Ира, одна из последних прижизненных выставок Вагрича состоялась во Владивостоке. Экспозицию, по воле кураторов, составляли три армянина — Сарьян, Налбандян и Бахчанян. Вагрич всегда любил первого, но, в сущности, он ближе был ко второму — оба изображали вождей в разных обличьях. Я знаю, что Вагрич никогда не был в Армении. Как он относился к Армении, как Армения относится к нему?
— Вагрич никаких манифестов не делал, но он просто по природе своей был армянином, и от этого никуда нельзя было деться. Генетически он себя чувствовал армянином, что было заметно во всем его поведении. Он всегда оставался армянином — мудрым, саркастичным, немного мистичным.
В Армении, где он появляется благодаря Интернету все чаще и чаще, его начинают принимать за своего, хотя раньше он все-таки считался русским художником. Вагрич, кстати, очень плохо говорил по-армянски, еле-еле, но теперь они считают, что он — армянский художник. Я тоже пытаюсь навести мосты. Например, учредить скромную стипендию для молодых художников имени Бахчаняна. Работы Вагрича уже давно находятся в Армении — еще до нашего отъезда в эмиграцию он отдал целую серию (как мне жалко было эти работы!) в Музей современного искусства в Ереване, и они там хранятся. Сам Вагрич в Армении никогда не был, но всегда ею интересовался, горячо любил Сарьяна, армянских композиторов.
— Только что вышла первая посмертная книга Бахчаняна. Как и кто ее выпустил?
— Книга «Сочинения» была составлена почти полностью при его жизни. Название — его, и идеи для оформления тоже были его. Первые сочинения, наверное, штук тридцать, относятся к 70-м годам, потом идут 80-е, 90-е и до последнего времени. 155 разных сочинений. Книга вышла в издательстве коллекционера Германа Титова. Это — бизнесмен, базирующийся в Вологде. У него, помимо своего бизнеса, есть еще неутолимый интерес и желание продвигать русских художников.
— Надо помнить, что «Сочинения» — это именно сочинения, как те, что в школе пишут ученики.
— Вагрич так себе и представлял: ты приходишь в школу, и тебе говорят: «Сегодня у нас сочинение на такую-то тему». И он садился и что-нибудь эдакое писал.
— Тут надо пояснить, что «Сочинения» — это концептуальная акция в литературе. В молодости мы завали это «поливом» — случайное, часто абсурдное сцепление слов по звуку или смыслу. Например, Сочинение номер 66 начинается следующим образом: «Декабрь за окном — зуб на зуб вряд ли попадет, как в сказке о Балде-любителе Бодлера (цветочного злодея в прозе)». Ира, как пользоваться этой книгой?
— Читатель уже имел перед глазами и Джойса, и Беккета, поэтому я думаю, что он уже научился обращаться с подобного рода текстами. Но нужно читать медленно, внимательно, потому что там действительно каждое слово связано с последующим. Смысл возникает из-за этой связи, так что нужно читать предельно сосредоточенно. Нельзя, скажем, читать с любого места, потому что у Вагрича возникали первые слова — например, «мороз по коже» — и после этого начиналось нанизывание.
— Как бусы или четки?
— Да. Впрочем, это справедливо и для любых произведений — их все, а не только Бахчаняна, нужно читать с начала до конца.
— Включая телефонную книгу?
— Совершено верно. Кстати, о них. Недавно я открыла нашу телефонную книжку, где все записи сделаны Вагричем. На тех страницах, где не хватало имен — скажем, на букву «Ж», — он в пустые места вписывал свои фразы. Вот что я обнаружила: «Завтрак на траве забвения», «Портрет без сходства», «Скелет до мозга костей», «Кулик перехожий». И самое милое: «У попа была собака, он ее любил, она съела его рясу, он ее убил».
— Он всегда нарывался на неприятности, особенно с клиром. Вагрич много работал с книгами. Что значила для него книга как единица его искусства?
— Это — все армянские корни: Матенадаран. В фильме Параджанова «Цвет граната» его любимой сценой была та, где сушат книги. Вагричу всегда хотелось свои разбросанные идеи собрать воедино, чтобы они сохранились в каком-то компактном виде. Книгу он представлял ящиком, куда складывались его мысли.
— Вагрич мыслил книгами — какими бы маленькими они ни были. Не зря Мария Васильевна Розанова выпустила три его замечательные миниатюрные книги. Среди них моя любимая — хрестоматия «Стихи разных лет», куда входят сочинения самых разных поэтов, которые Вагрич приписал одному автору.
— Другая книжка называлась «Синьяк под глазом».
— …которая состоит сплошь из точек.
— «Синьяк под глазом: пуантель-авивская поэма» — полное название.
— Эти книги очень нравились Довлатову, он ведь сам был автором «Невидимой книги».
— У Вагрича книга часто превращалась в объект. Одна из таких книг (она сейчас находится в Музее Гетти) выглядит так. На обложке наклеена часть металлической коробки из-под табака, внутри все страницы покрыты сперва клеем, а потом засыпаны табачной крошкой.
— А мне очень нравились его макеты книг в натуральную величину. Одна из них называлась «Тихий Дон Кихот». Ира, что еще нас ждет по части книжной продукции?
— В издательстве «Новое литературное обозрение» ведется работа над книжкой Вагрича, куда вошли его последние шутки, всякие смешные фразы. Эта книга будет называться «Записная книжка Бахчаняна», тоже с его иллюстрациями, с его оформлением. Рукопись уже находится в издательстве.
— Ира, теперь уже, увы, можно говорить о Вагриче в историческом плане. Какое место занимает его искусство в современной культуре? Я ведь помню, что проблема приоритета была для него весьма болезненной. «Постмодернизм, — говорил Вагрич, — это когда все у меня воруют». У него даже была такая шутка: «Приговор: Пригов — вор». Пригов, надо сказать, фразу оценил и включил в свою книгу.
— Найти ему нишу очень трудно. Поэтому так трудно сказать, где его место. Вагрич работает в жанре «Бахчанян». И я думаю, что нужно так и сделать: отдельно — история искусства, а отдельно — Бахчанян.
— Для нас, друзей Вагрича, он был Моцартом: все ему давалось легко и мгновенно, но только вы, Ира, знаете, как он работал.
— Вагрич не работал, Вагрич жил. Как только просыпался, он выполнял упражнение — картинку (он их делал каждый день в течение 15 лет). Это была своего рода зарядка. И дальше начиналось — работа со словарем, наброски, какие-то идеи. Так продолжалось круглые сутки. Даже рядом с кроватью лежали листы бумаги, блокноты и карандаши, потому что посреди ночи он просыпался и что-нибудь опять делал. Это был его образ жизни.
— А ему легко все давалось?
— Ему все давалось легко, потому что он делал лишь то, что хотел.
Source URL: http://www.novayagazeta.ru/arts/879.html
* * *
Как и словно - Общество
Общество / Выпуск № 121 от 29 октября 2010 г.
Метафора — не роскошь, а средство передвижения, тем более — у себя на родине. В Афинах, где газета зовется «эфемеридой», а банк — «трапезой», я встречал грузовики с жирной надписью «метафора». Они перевозили не слова, а мебель, но смысл — тот же
29.10.2010
<img src="http://www.novayagazeta.ru/views_counter/?id=1069&class=NovayaGazeta::Content::Article" width="0" height="0">
Метафору объединяет с юмором тайна происхождения. Азимов уверял, что только пришельцы сочиняют анекдоты. И я склонен ему верить, так как тоже не встречал их автора. Кажется, что само время снимает анекдот с языка — мгновенно и кстати. Но если анекдот заводится в толще коллективного языка, то метафора — счастливое сравнение — собственность писателя. При этом метафору, как шутку, нельзя выдумать. Вернее, можно, но не нужно. Вымученный смех, которым нас часто травят эстрадные профессионалы, оставляет ощущение мучительной неловкости. Трудное — не смешно, смешно — то, что пришло само и даром.
Метафора — такой же дар. И на вопрос «чей?» я отказываюсь отвечать, потому что откуда счастье, я тоже не знаю. Достаточно того, что оно встречается, бывает или хотя бы случается. А чтобы не упустить своего, надо, как нас учили, всегда быть готовым. Опытный автор умеет ждать. Элиот советовал поэтам поддерживать форму, сочиняя стихи каждый день, чтобы не проворонить удачу. Прихотливая, как все дары фортуны, она сама выбирает место и время встречи, и нам надо там оказаться.