Сообщило Би-би-си:
Убит Кеннеди в такси.
Успех BBC был, бесспорно, заслуженным. Первой освоив радио, Англия во второй раз завоевала мир, выучив его говорить на британской, а не американской версии своего языка. Историки утверждают, что с самого начала на BBC утвердился тот аристократический стиль, который никому не позволял подходить к микрофону без галстука. (Своевременно узнав об этом, я в эфире всегда и ко всем обращался на «вы», даже тогда, когда знал собеседника с детства и за дверями студии нас с ним ждала уже початая бутылка, из которой опыт позволяет выпить две рюмки, ибо от третьей едет голос.)
Отец находил BBC, даже не просыпаясь, мне недоставало его хватки, и я долго шарил по диапазонам, отвлекаясь названиями городов, которыми старые приемники наивно обозначали частоту. Самым экзотичным рисовался мне Тимишоара. Узнав, что он расположен в братской Румынии, я надеялся туда выбраться, когда вырасту, но пока не довелось. Ловить BBC помогал голос, вернее — легкий, словно лимон в коньяке, акцент, выдающий тайное, но явное превосходство Запада над Востоком.
«Свобода» говорила по-нашему, за что ее так глушили, что слышно было только на взморье или в палатке. Зато раз поймав волну, ее не отпускали до утра. «Свобода» не стеснялась в выражениях уже потому, что они мало чем отличались от наших. За это ее осуждала либеральная интеллигенция в лице моего с Вайлем приятеля, нелегального марксиста Зямы Каца, провожавшего нас до Бреста. После того как мы выпили весь вагон-ресторан, Зяма потребовал, чтобы на свободе мы не опустились до «Свободы». Петя пообещал сразу, а я с оговорками. Но это не важно, потому что нас обоих привел на радио Довлатов, а перед ним никто не мог устоять.
— Радио будет таким, каким мы его сделаем, — пообещал он и оказался прав, хотя никто ему тогда не верил.
В тучные времена холодной войны студия «Свободы» располагалась по адресу, ставшему названием популярной передачи «Бродвей 1775», и занимала целый этаж — второй. На первом был книжный магазин, через дорогу — винный, за углом — дешевый бар, в вестибюле — дорогой, а в дверях — охранники, благодаря которым Довлатов обнаружил в себе расиста.
— Когда дежурит белый, — сокрушался Сергей, — я здороваюсь, когда черный, еще и кланяюсь.
Охрана берегла от расправы Петкевича, за которым охотились еврейские боевики из лиги Меира Кахане. Во время войны Адам Петкевич писал заметки в газету оккупированной Белоруссии, за что о нем часто писали в Советском Союзе, называя не иначе, как «кровавым палачом». Когда я с ним познакомился, ему было за 90, и самые бесцеремонные одалживали у него деньги. Остальные не слишком отличались от персонажей любой редакции. Добрые секретарши, капризные техники, дородная тетка-завхоз. Выделялась уборщица-албанка с дипломом и диссидентским прошлым — она охотно участвовала в наших спорах.
В те времена «Свобода» подражала Варшавскому пакту и объединяла под одной крышей журналистов всех стран социалистического содружества, которое они горячо и искренне ненавидели. Разделенные языками и непонятными для нас, посторонних, геополитическими распрями, они редко говорили друг с другом и пили в одиночку. Зато у нас каждый день шел пир, который не только назывался, но и был работой.
Сперва, напуганные Зямой Кацем, мы боялись, что нас заставят клеветать на родину. Не то чтобы она этого не заслуживала, но мы берегли чистоту риз и хотели говорить правду. Чтобы узнать, в чем она состоит, понадобилось застолье, растянувшееся на годы. За бумажным стаканчиком с красным «Джонни Уокером» мы каждый день, начиная, однако, не раньше шести, обсуждали один и тот же вопрос: что есть истина и какова она на свободе?
По нашу сторону границы правдой считалось все, что скрывали власти, — от посадок до посевов, от кремлевского меню до ядерных ракет, от прозы Джойса до стихов Бродского.
За океаном правды не было вовсе, и мы не знали, как об этом сказать. Привыкнув разделять мир на правых и виноватых, мы искали на Западе старого расклада, но не могли найти антипода родному режиму. Давясь от крика и дымясь от сигарет (тогда еще все курили), мы выясняли отношения между собой и двумя державами. Со стороны это было так увлекательно, что редакционные пьянки собирали посторонних, включая дам, гостей и непьющих. Консенсус пришел с годами и стоил мне язвы.
— Советской пропаганде, — решили мы, — нельзя отвечать антисоветской, ибо такой нет и быть не может. Более того, сама антитеза Востока и Запада — идеологическое насилие над здравым смыслом. Люди разные не потому, что они живут по разные стороны железного занавеса, они разные потому, что — люди. И советской жизни противостоит просто жизнь, а это, конечно, сложнее.
Добравшись до этого тезиса, мы распустились и пришли в восторг — ведь антисоветским оказалось все, что попадало в кругозор. Задача заключалась в том, чтобы разделить опыт свободы с теми, кто его лишен. Бесценное преимущество такого подхода было в том, что каждый шаг и жест, будь то суд или отпуск, покупки или выборы, обретали подспудный смысл и двойное значение. Мы здесь, мы живы, веселы, умелы, мы не забыли старого, нам интересно новое, и все, что с нами происходит, стоит того, чтобы об этом рассказать в микрофон «Свободы», ибо это и есть свобода: жизнь без шор, судьба без умысла, задача без ответа и приключение без конца.
Так начался золотой век радио, которое нашло себе идеальное применение: быть рядом и собой. Только на днях я по-настоящему осознал, что это значит, когда случайно прочел у нашего великого переводчика Виктора Голышева фразу, которой он объясняет, что ему принес свободный эфир.
«Слушая радио, — вспоминает Голышев, — я понял, что у тебя может быть выход: есть колоссально широкий мир, где ты не должен выбирать, за них ты или против».
Мозгом нашей шумной компании был Парамонов. Голосом — Довлатов, «бугром» — по классификации того же Сергея — Вайль, я был ногами: как самому молодому, мне чаще всего приходилось бегать через дорогу. Но душой всего предприятия, бесспорно, был начальник — Юрий Гендлер, который нас наставлял и лелеял, уверяя, что лучше штата не бывает.
Тогда я думал, что он прав, сегодня я в этом уверен. Гений начальника — в том, чтобы, отобрав тех, кто талантливее его, сложить усилия и вызвать резонанс, ломающий мосты и засыпающий пропасть. Тайна такого усилия в том, что оно поднимает вихрь, гасящий персональные амбиции, но раздувающий общие. Когда все идет в дело, каждое слово — в строку, а голос — в хор, работа становится вакханалией. В будни я редко добирался домой раньше полуночи.
Я не хочу сказать, что мы выиграли холодную войну у советской власти. Я хочу сказать, что мы участвовали в ее похоронах и сделали их веселее, чем они могли бы быть. Перестройка была апофеозом свободы слова, и со «Свободы» оно часто звучало по-человечески. Прививая измордованной русской речи язык дружеского, но не фамильярного общения, «Свобода» обо всем говорила без «звериной серьезности», непреклонности и мата. Со слушателями мы общались на равных, не притворяясь ни умней, ни глупей их. Мы с ними дружили, как друг с другом, и это чувствуется даже в записи.
С тех пор прошло больше 20 лет. Довлатов умер, и Вайль умер, и Гендлер. Советская власть тоже умерла, но не совсем, а как зомби. И я по-прежнему говорю в микрофон то, что думаю, то, что хочу, то, что мне интересно, а кому-то, надеюсь, нужно.
Говорят, что радио устарело. По-моему, это — прекрасно. Архаичное, как Гомер и сплетни, оно пестует интимное общение.
— Бумага, — скажу я, поделив жизнь между ею и микрофоном, — все стерпит, но голос выдает тебя с головой.
Нью-Йорк
Source URL: http://www.novayagazeta.ru/arts/57010.html
* * *
Зеркало - Политика - Новая Газета
«Холодная война была гигантской ошибкой» — с ужасом прочел я в русском интернете и привычно подумал о том, как опасно жить без учебников истории. Я имею в виду — настоящих, где летопись Холодной войны начинается «длинной телеграммой», которую бережно хранят анналы американского МИДа. В феврале 1946 года ее отправил из Москвы в Вашингтон Джордж Кеннан, бывший посол США в Советском Союзе, выдающийся дипломат и историк, объявленный Сталиным персоной нон грата. Этой семиметровой депешей Джордж Кеннан ответил на вопрос Госдепа о целях и психологических мотивах советских вождей в их послевоенной политике.
«Кремлем, — писал в ней дипломат, прекрасно знавший русский язык и Россию, — руководит параноический страх перед свободным миром, в котором тоталитарный режим видит неустранимую угрозу своему существованию».
Журналисты прозвали Кеннана Кассандрой за то, что он поднял тревогу, которая привела к долгой и опасной Холодной войне. Но только она, считал Кеннан, могла удержать от новой мировой войны, в которой уже не будет победителей. Сегодня очевидно, что Кеннан был не столько реалистом, сколько пророком. Призывая к твердости, но и осторожности, он считал залогом успеха падение железного занавеса.
«Тоталитаризм, — говорил он, – болезнь не национальная, а универсальная, и лекарство от нее — здоровый инстинкт всякого общества, которое само себя вылечит».
Роль Америки в этом мучительном процессе — быть примером. В конечном счете правда приведет к победе. Однако и после нее миру придется жить с последствиями Холодной войны.
«Многие характерные черты советской системы, — писал трезвый историк еще полвека назад, — переживут советскую власть уже потому, что она уничтожила всякую альтернативу, которая ей противостояла».
Всего этого можно не знать, но на обеих сторонах Атлантического океана нельзя забыть главное. Полвека мир стоял перед выбором между двумя войнами — Холодной и Последней.
Мальчишками мы играли в бомбоубежищах, которые так привычно уродовали старинную Ригу, что никто их не замечал, пока нынешние власти не разбили, положившись на НАТО, снаружи газоны.