Долго думал потом Иван Миронович, писать ли царю о дерзких словах Никона, но другой возможности заступиться за Логгина не было. Донос этот Стефан Вонифатьевич государю передал. Но слишком счастлив был государь. По молитвам патриарха благополучно разрешилась от бремени царица. Родила государю вторую дочку — царевну Марфу Алексеевну. И другая беда миновала — не засох виноград в дворцовом саду. Счастлив был государь и безмятежен. Никону велел следствие по жалобе Неронова произвести.
А зима, первая при новом патриархе зима вступала в свои пределы. После святок морозы ударили. 11 февраля и «Следованная псалтирь» из типографии вышла. Прочитав её, знавшие греческий язык справщики говорили, что и огорода городить ради такой книги со сверкою не нужно было. Один к одному «Следованная псалтирь» с нынешних, выдаваемых униатами в Венеции книг сложена.
— Арсену теперь конец... — уверяли они. — Ишь, грамота до чего беднаго довела — совсем ум помутился.
Только рано торжествовали они.
На первой неделе Великого поста получили в Казанской церкви патриаршую память. Персонально Ивану Неронову Никон напоминал о введении троеперстного крестного знамения и замене метаний на колени поясными поклонами.
Память эту прочитал и Аввакум.
— Что скажешь? — спросил Неронов.
— Сердце озябло и ноги дрожат... — ответил Аввакум.
Зябли, зябли сердца и у других протопопов. Мыслимое ли дело затеял Никон. Стоглавый Собор при митрополите Макарии, на котором столько святых и святителей присутствовало, постановил: «Иже не крестится или не знаменуется двумя персты, якоже и Христос, да есть проклят».
Долго молчали все. Страшно было сказать, о чём думали. Ослеп в гордыне своей патриарх. Под проклятие самого большого Собора русских святых свою паству вёл. Вот, оказывается, зачем ревнителей, друзей прежних, казнями запугивал. Чтобы никто слова не смел сказать.
Схватился за голову руками Аввакум, заревел, как медведь:
— Братие! Зима-а наступила еретическая!
Неронов руку на его плечо положил.
— Погоди, Аввакумушка... — сказал он. — Подождём седмицу одну. Помолимся, а потом дальше мыслить будем.
Взглянул Аввакум на Ивана Мироновича, отца своего духовного, и слёзы на глаза навернулись. На десяток лет постарел за эти часы Неронов. Страшной тяжестью сгорбило плечи, стужею опалило в седину виски.
— Что же делать, отец, будем?!
— Молиться... — ответил Неронов. — Может, и откроет Господь, что должны делать.
На эту седмицу ушёл из дому Неронов. Семь дней строгий пост держал и молился в келье Чудова монастыря. Старый, веками испытанный у православных способ. Когда ни ум, ни знания уже не помогают, остаётся уповать на молитвенный подвиг...
Не подвёл верный способ и на этот раз. На седьмой день молитвенного бдения услышал Неронов от образа Спасителя глас:
— Время страданий настало! Отпадение от веры грозит России, и надо сопротивляться. Дерзай, Иоанне, и не убойся до смерти. Подобает ти укрепити царя о имени Моём, да не постраждет днесь Руссия, якоже и юниты[7].
Когда поведал Неронов Аввакуму об откровении, бывшем ему, посветлело сумрачное лицо протопопа. Ликующе улыбался он, будто о радости какой сообщил Неронов.
— Великие испытания предстоят... — нахмурился Неронов. — Чему радуешься?
Погасил улыбку Аввакум. Нечему радоваться, а всё равно радость. Подумав, рассказал, как тяжело всю эту седмицу было. Служил в церкви, молился, а на душе всё одно — тяжесть. Ведь что получается. Не привыкли торопиться на Руси. Ну а духовным сам Бог торопиться не велит. Развезли по храмам «Следованную псалтирь», Арсеном изготовленную... Лежала в церквях листами неразрезанными. Когда ещё прочитают. Никто и не знает ещё из духовенства, чего замышлено у Никона, — память-то свою только в Казанскую церковь послал. Вот и получается, что не знает ещё никто о еретических переменах. Спокойно всё. И как это, отче Иоанне, тяжко одному знать об уже наступившей всеобщей беде! Оттого и тяжело, что мнилось порою, будто все знают, но смирились, согласились на разорение отчей Церкви...
Обнял Неронов Аввакума. Покаялся:
— Поглупел я совсем, отец Аввакум... Как же не радоваться, если Господь нас избрал. На защиту церкви Христовой встанем! Какая ещё радость больше бывает?
5
Молод был государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Руси самодержец...
Он родился, когда ещё не оправилась толком после смуты страна, когда молодой династии Романовых не исполнилось ещё и шестнадцати лет. Шестнадцать было и Алексею Михайловичу, когда во время молитвы умер его отец, когда Земский Собор избрал на престол Алексея Михайловича...
В шестнадцать лет державою ли править? В боярской ли думе председательствовать, внимая скучным речам? В бумагах ли пыльных копаться, когда молодое тело на вольный простор тянется?
И ведь всё, всё Господь вымоленному святым Елеазаром Анзерским царю дал. И здоровье, и силу, и сердце доброе, и разум, знающий меру всякому удовольствию. И в свои молодые годы знал Алексей Михайлович, что «всякая вещь без меры бездельна суть и не может составиться и укрепиться...». Вот бы и утешать своё сердце соколиною потехой, забавляться веселием радостным, выезжая в поле нелениво и бесскучно, чтобы не забывали соколы премудрую и красную свою добычу!
И винить ли себя молодому государю, что легко и доверчиво переложил он все многотрудные обязанности царские на плечи дядьки своего Бориса Ивановича Морозова?
Только подвёл его учитель и наставник. Как с цепи сорвался — такая обуяла жадность. Соляным налогом всю страну обложил. И вот первые месяцы только с молодой женой Марией Ильиничной тешился восемнадцати летний государь, когда государевы заботы крепкою мужицкой рукою схватили под уздцы его коня, требуя выдать на расправу ближних слуг. И выдал их Алексей Михайлович. И судью Земского приказа Леонтия Плещеева, и думного дьяка Чистого, и Трахионтова... Только свояка Бориса Ивановича Морозова и удалось отстоять, да и то спрятав в Кириллове монастыре.
Не до соколиной охоты стало. Хотя и не лежало молодое сердце к скучному бумажному делу, а надо было воедино свести законы, чтобы больше плещеевских беззаконий не случалось в Московском государстве, чтобы каждый подданный от последнего стрельца до ближайшего боярина меру своей власти знал. Уже 16 июля 1648 года, когда после пожара, в огне которого и Петровка, и Дмитровка, и Тверская, и Никитская, и Арбат начисто выгорели, советовался молодой государь с патриархом Иосифом, со всем Священным Собором, с боярами, окольничьими и думными дьяками, что надо бы прежних великих государей указы и боярские приговоры на всякие государственные и земские дела вместе собрать и, сообразуясь с правилами Святых апостолов и Святых отцов, а также с законами греческих царей, свести воедино в Соборное уложение, чтоб Московского государства всяких чинов людям, от большого до самого малого, суд и расправа во всяких делах одинаковы были.
Под присмотром князя Никиты Ивановича Одоевского составили Уложения и утвердили на Соборе 1649 года. А в ноябре того же года пришло в Москву посольство от Богдана Хмельницкого, начались переговоры о воссоединении Украины с Россией.
Трудно Алексею Михайловичу в царскую лямку впрягаться было, всей стране трудно приходилось. Шумел восстаниями Новгород и Псков, изнемогали в неравной борьбе с польскими панами единокровные православные на Украине — вторая война Богдана Хмельницкого в 1651 году началась.
Зимними вечерами любил молодой государь послушать сказки, которые верховые нищие, в царском дворце жившие, рассказывали. О Польше странники Божии тоже немало говорили. Рассказывали, будто в Варшаве на кладбище, где преступников казнят, у одного покойника полилась кровь из уха, а другой мертвец высунул из могилы руку, пророча большие беды для Польши.
В феврале 1651 года снова Земский собор собирали, думали, как с Польшей быть, начинать войну или погодить, решили ждать, ещё маленько сил подкопить, пищалей побольше да пороха в Голландии закупить. С Варшавой, однако, смелее говорить стали, потребовали у польского короля, чтобы всех, кто неправильно титул российского государя пишет и пропуски в нём допускает, покарал он лютой смертью. Титул у Алексея Михайловича длинный был, на одном листе целиком не уместится — небось и в Москве не каждый грамотей мог его правильно написать, но от польского короля строго потребовали. Через два года, 1 октября 1653 года, Земский собор, принимая решение о войне с Польшей, вспомнит о пропусках. Пропуски эти в титуле и объявит официально причиной войны.
Немного уже времени до этого Земского собора осталось. Последние приготовления завершаются.
Слава Богу, появился и помощник надёжный в государевом деле. На плечи нового патриарха Никона, как прежде на плечи Бориса Ивановича Морозова, рад был государь часть своих забот переложить. С Борисом Ивановичем по молодости — Алексей Михайлович понимал сейчас это — промахнулся маленько. С Никоном — Богом дан патриарх этот! — промашки получиться не должно. Не станет Никон, столько лет ходатаем за обиженных перед ним, государем, бывший, ради наживы своей неправды чинить.
И радовало, радовало Алексея Михайловича, что во многом единомыслен с ним Никон. Не во всём, конечно, но в главном. Оба знали, что превыше православной веры ничего нет. Ради её торжества и работали...
Троеперстие не испугало Государя. Очень понятно разъяснил патриарх, что Стоглавый собор не проклинал троеперстников. Святительское Крестное Знамение, указывал Собор, творить двумя перстами — имясловным перстосложением, знаменующим имя Господа нашего Иисуса Христа. Себя же православные должны осенять тремя перстами во имя Святой Троицы.
— Переписчики напутали потом... — объяснил Никон. — Мудрено и не перепутать было, по писаному-то едва брели...
Насчёт малограмотности прежних иерархов у Алексея Михайловича сомнения были. Ежели озорничали, ошибаясь, откуда тогда стол