Возмущённо повернулся Симеон к старухам. Крикнуть хотел, чтобы вывели их из церкви, если даже тут языков своих бабьих придержать не могут. Только от возмущения не слова, а рык изо рта вырвался. Старухи же со страха совсем ума лишились. Примерещилось старым, будто это сам анчихрист на них наступает. Замахали клюками. Едва глаз Симеону не вышибли. Вот горе-то было бы! Как бы он вирши свои писать стал?
Зело мятежна в Успенском соборе обедня была.
Зело мятежно было и в царском тереме.
Заходилась в рыданиях царица Мария Ильинична, все глаза выплакала, умоляя государя не расстригать Аввакума.
— Прости его! — рыдала она. — Сведи меня с праздником! Пожалей и детей, и меня, бедную, и самого себя...
Прогнал государь царицу прочь. Сам темнее тучи ходил по терему.
Вспоминал, как двенадцать лет назад собирались расстричь протопопа. Как встал он тогда с царского места, подошёл к Никону и передал просьбу сестры. И словно этого только и ждал Никон. Никакого вмешательства не терпел, а тут сразу кивнул...
Посланный в Успенскую церковь думный дьяк Тайного приказа вернулся смурной.
— Чего там, Дементей Миныч? — спросил государь.
— Зело мятежно, государь великий... — ответил Башмаков.
Бухало в голове. В глазах темнота стояла...
Зело, зело мятежна обедня получилась... Тоскливо щемило сердце у государя, хотя и не знал ещё государь, что надолго, на несколько веков, затянется эта страшная обедня...
До ночи держали расстриженного Аввакума на патриаршем дворе. У ворот толпа стояла, не расходилась. Кричать не кричали, но и не уходили. Ждали.
Пришлось тайком, уже в сумерках, выводить Аввакума.
Повели его стрельцы к Водяным воротам.
Грешным делом, подумал Аввакум, что топить будут. На мосту Дементей Башмаков, от Тайных дел шиш антихристов, стоял.
Дал Башмаков знак полуголове Осипу Салову остановиться.
— Протопоп! — сказал Аввакуму. — Великий государь велел сказать, чтобы надеялся на его. Пособит он тебе!
— Челом бью за его жалованье! — поклонился Аввакум. — Только у меня на Христа теперь вся надёжа! Справляй своё дело, Дементей Миныч!
— Я тебе уже всё передал, что велено было! — сказал Башмаков и махнул рукой. — Везите!
Вот те на! Только тут и разглядел в темноте Аввакум приготовленные телеги.
— Чего толкаешься-то! — шагнув вперёд, сказал он Осипу Салову. — Слухай, стрелец, чего скажу-то тебе. Не надейся на князя, не надейся на человек. Несть в их спасения!
— Иди-иди! — подталкивая Аввакума к телеге, сказал полуголова. — Ехать надобно.
Воровски увозили из Москвы Аввакума. Скоро свернули от Москвы-реки, поехали по болотам, по дебрям лесным, где никакой дороги нет. Только когда к рассвету снова выехали к Москве-реке, когда завидел ась в посветлевшем небе высокая, будто из чурбачков сложенная колокольня, только тогда и узнал протопоп Николу-на-Угреше.
Три века назад, идучи на Куликовскую битву, остановился тут князь Дмитрий Донской. Уснул, а во сне явилась ему чудотворная икона святителя Николая. «Вся сердце моё угрета!» — рассказывал потом князь о своём видении, и посулил основать монастырь. Сюда, в этот основанный Дмитрием Донским монастырь, везли теперь Аввакума. Видно, не решились убить. Снова в тюрьму спрячут...
И только подумал так, как накинул сзади Осип Салов епанчу, закрутил на голове. Подхватили Аввакума стрельцы. Стащили с телеги. Повели, ничего не видящего, к речному берегу.
Ну так что же? Выпросил сатана у Бога светлую Русь. Добро ты, дьявол, вздумал, а нам то любо — Христа ради, нашего света, пострадать!
Быстро эти мысли в голове Аввакума неслись, а его вели и вели, и конца тёмному пути не было. Ступеньки какие-то под ногами. То вверх подымались, то вниз, то снова вверх. Ослабли сжимавшие локти руки стрельцов.
И такая мысль Аввакуму на ум пришла. Специально завели его куда-то, хотят, чтобы с завязанными глазами оступился Аввакум, сорвался в пропасть... От хитрость-то змеиная! От умышление-то дьяволово! Даже страшно Аввакуму стало. Закричал он, сколько было его силы. А силы оставалось ещё...
— Что орёшь-то, шальной? — сдёргивая с головы Аввакума епанчу, сказал Осип Салов. — Пришли уже. Заходи давай! — И толкнул Аввакума в специально приготовленную для него темницу.
А крик Аввакума и дьякон Фёдор слышал, которого тоже вслед за Аввакумом привезли в Николо-Угрешский монастырь. И монахи... В соседнем селе тоже добро слышно было...
Даже Настасья Марковна, что выбрела сегодня утром на берег Мезени, и то услышала. Донёсся Аввакумов голос до неё из тягостно прозрачной дали.
И так явственно этот отчаянный крик сердцем Настасья Марковна различила, что брызнули из глаз слёзы, а сердце так тоской зашлось, что сорвалась бы с места, побежала бы на голос протопопа, только куда бежать-то, немереные вёрсты навсегда уже разделили их...
Пусто было на мезенском берегу в этот ранний час. Чернели баркасы на берегу, серели сети, развешенные для просушки, кричали чайки...
6
Сколько людей на земле, и каждый по-своему устроен... Аввакуму после той обедни в Успенском соборе казалось, что всё у него изнутри вынули.
В башне, куда посадили в Николе-на-Угреше, оконце было. Смотрел Аввакум, как монахи по двору ходят, богомольцы... Иногда знакомых видел. Князь Иван Алексеевич Воротынский ходил, головой крутил по сторонам. Почувствовал Аввакум, что его князь ищет. Но и Воротынскому здешние власти узника не открыли. И Аввакуму никак знак не подать было. Крепко его спрятали в Николе-на-Угреше...
Только молитва и осталась. Утреннее Евангелие по памяти читал Аввакум, когда первые посетители у него побывали. Озарилась дивным светом темница, и будто иконостас внесли. Предстали Спаситель, Божия Матерь и Силы небесные. И был глас: «Не бойся! Аз есмь с тобою!»
Потом пропало видение, а свет остался. Отпустила на душе тяжесть...
А у Паисия Лигарида, не в пример Аввакумовым, трудности... Хоть и объяснил он государю, что его самого в заблуждение с грамотами ввели, не поверил Алексей Михайлович Газскому митрополиту. На Церковный Собор, который так тщательно готовил Паисий, его даже и не пригласили.
Другой бы митрополит обиделся, а Лигарид стойко снёс унижение. Когда митрополит Питирим велел опровержение на челобитную попа Никиты из Суздаля писать, Лигарид старательно поручение исполнил.
И хотя и сам уже понимал, что не приходится больше надеяться на патриаршество, но виду не показывал. С прежней уверенностью держался. Когда выдавался случай, слова изрекал учительские.
— Для успеха в войне, — говорил Лигарид, — нужны три вещи! Золото. Золото. И ещё раз золото. Будучи спрошен, где столпы и ограда сану церковному и гражданскому, отвечу: для сего потребны училища, училища и училища!
И не смущала его непочтительность москвичей, невесть откуда возникшая. Так держался, словно и не было никакой непочтительности. Слава Богу, деньги, выпрошенные на уплату туркам дани за свою митрополию, он ещё не все истратил.
Обидно было, что в патриархи не попал, но, с другой стороны, пока не гонят, не всё ещё потеряно. Главное, суметь в нужный момент снова понадобиться.
Ждал Лигарид терпеливо и дождался всё-таки...
7
Вскоре после Пасхи погрузил Мелетий в Шемахе Александрийского патриарха Паисия и Антиохийского Макария и повёз их из Персии в Астрахань.
Всё не так, как они с Лигаридом ладили, получилось. Мудро отказались ехать в Москву Константинопольский и Иерусалимский патриархи. Александрийский Иоаким тоже отказался. А Антиохийского патриарха Макария где искать? У него и места своего не было. Обычно в Дамаске обретался, а сейчас, говорили, что в Грузии побирается...
И вот казалось уже, что ни с чем вернуться придётся, а тут такая удача — встретился Мелетий с отставным Александрийским патриархом Паисием.
Не составило труда хитрому иеродиакону убедить Паисия выдать себя за настоящего патриарха.
— Нетто Иоаким лучше тебя, святейший? — удивлялся он. — Нешто праведно поступил, с кафедры тебя, светильника, согнав?
Кивал Паисий. С какой стати Иоаким лучше, какая тут праведность?
— Вот и поезжай в Москву-то... — говорил Мелетий. — Великий государь денег туркам даст, каб тебя снова на кафедру поставили. И самого тебя наградит щедро.
Уговорил Мелетий Паисия. А тут — такая удача! — и Макарий нашёлся. Макария и уговаривать не пришлось. Несколько лет назад Макарий уже приезжал в Москву за милостыней и сейчас живо сообразил, что если тогда патриарх Никон так щедро наградил, то теперь, за суд над Никоном, ещё щедрее награда будет, никогда в Грузии столько не насобираешь...
Впрочем, и настоящий патриарх, и отставной хорошо держались. Мелетий очень ими доволен был. Как самые настоящие патриархи вели себя.
Ну а в Астрахани, где с таким торжеством встретили их, и сами патриархи позабыли маленько, кто они есть и зачем в Россию приехали.
Всё астраханское духовенство в блестящих облачениях, все здешние бояре вышли встречать патриархов. С хоругвями, при звоне колоколов и громе пушек.
Столь же торжественно встречали и в Симбирске. Здесь предстояло пересесть с корабля на лошадей. Пятьсот лошадей выставил государь для подъёма патриархов. Кружилась голова у них от невиданных почестей. Позабыл Макарий, как шатался по Грузии, выпрашивая милостыню... Позабыл Паисий, что давно уже в отставке он... Оба ощущали себя патриархами, властью... Принимали челобитные. Прощали и казнили. Освободили в Астрахани бывшего наборщика Печатного двора Ивана Лаврентьева, сосланного сюда по царскому указу за то, что ввёл латинское согласие. Расстригли в Симбирске и засадили в тюрьму протопопа Никифора, который осмелился при них перекреститься двумя пальцами. Освободили из тюрьмы Ивана Туркина, сообщавшего казачьим шайкам об отправке караванов, которые эти казаки и грабили на Волге. Говорили, что хороший посул патриархам сделал за своё освобождение бандитский наводчик.