ла европейцы различили четыре изуродованных русских слова:
— Граница… вооружена… миссия… всадники… Затем сообщение стало правильным. Меранд спросил, с кем миссия вступила в сообщение. Аппарат ответил:
— Борис…
Итак, значит, пленники сообщались с русским офицером, который не смог их спасти у озера Эби-Нор и который делал необычайные усилия, чтобы дать им знать о себе.
Аппарат говорил:
— Кульджа свободна. Джунгария занята. Русская армия в Самарканде. Туркестан наводнен желтой конницей. Скопление огромное у Карачара… Не теряйте надежды, мы идем…
Однако, китаец заметил волнение европейцев и понял, что аппарат производит нечто такое, чего он не понимает, но что до странности похоже на неоднократно уже им слышанное, хотя и без особенного внимания, в европейских учреждениях китайских городов. Он не имел достаточных сведений о беспроволочном телеграфе и не мог дать себе ясного отчета в том, что происходило. Но продолжать подвергаться току стало ему, наконец, невтерпеж, и он резко прервал эту сцену.
— Довольно! — с гневом крикнул он доктору. — Прекратите ваше колдовство!
Ван-Корстен понял, что сеанса нельзя больше продолжать. Да и знали они уже достаточно. Он прервал ток. Китаец встал, встревоженный, и позвал своих людей, которые находились поблизости.
— Уберите ящик и готовьтесь к отъезду. Через два часа мы двинемся!
В китайце проснулась вся его подозрительность. Ему вспомнилась виденная им ракета. На нем лежала серьезная ответственность, так как он знал, что поплатится жизнью, если упустит из рук хоть одного из европейцев, которых ему приказано доставить в определенное место. Он не мог сорвать на них вспыхнувшего в нем гнева и поэтому лишь торопился поскорее сдать их в верное место.
Ван-Корстен, всегда владеющий собою, захотел его успокоить.
— Вы увидите, благородный мандарин, как вам поможет мое леченье… Завтра мы его повторим…
— О, нет, нет, вы дурачите меня!.. В путь, в путь и нечего больше останавливаться!..
И китаец поспешил в лагерь. Затрубили трубы. Конвойные, только что приготовившиеся поесть, убрали свои палатки с быстротою и послушанием, поразившими Меранда. Пленники едва имели время немного поесть, и снова началось их грустное путешествие, при чем ехали они гораздо быстрее, чем по выступлении из Урумтси.
Видимо, сожалея о том, что он останавливался на вершине хребта и что неосмотрительно позволил Ван-Корстену лечить свои руки, китаец не переставал объезжать весь свой караван от одного конца до другого, подгоняя отстающих и награждая ударами тех людей и животных, которые, по его мнению, недостаточно быстро двигались и, как только это позволяло состояние дороги, особенно при спусках с горы, их шаг ускорялся до последней возможности, несмотря на общую усталость. И только после особенно изнурительных переходов допускалась непродолжительная остановка и то с явным сожалением о потере времени.
Луна достаточно ярко освещала дорогу, позволяя каравану двигаться с самыми редкими перерывами, чтобы дать перевести дух и людям, и животным через определенный промежуток времени.
После ужасной ночи, когда физические и моральные страдания европейцев достигли апогея, конвой ранним утром остановился в ущелье, занятом уже каким-то полусонным отрядом. Несколько человек караулило у огня.
Китаец приказал позвать к себе начальника, который, разговаривая с ним, оказывал ему знаки величайшего уважения.
Пленников и людей эскорта накормили кислым молоком, и мандарин приказал принести огромные лоханки чистой воды, которой можно было обмыть лицо и все тело.
Это было великой отрадой для европейцев, и в продолжение нескольких минут лагерь был превращен в купальню. Солнце всходило, и ночная свежесть стала менее резкой.
На ближайших высотах показались группы всадников и пешеходов. До слуха европейцев долетел смутный шум, обличающий присутствие несравненно более значительного лагеря.
— Мы совершили туалет приговоренных, — сказал Герман. — Конец наш близок!
— Приговоренных? Ну, нет еще, — возразил доктор, — не обращались бы до сих пор с нами так предупредительно, если бы здесь нас ждала такая банальная развязка. Нас еще ждет какой-нибудь крупный сюрприз?
Зазвучали трубы — это мандарин собирал свой караван. Когда они взобрались на высоту, перед ними, с хребта горы, открылся вид на огромную долину, расстилающуюся внизу, у их ног. Под лучами солнца сверкали воды озера, и вокруг него, до самого края горизонта — равнина вся жила, занятая чудовищным лагерем.
— Озеро Багра-Эль-Куль, — сказал Меранд, — а маленький островок, виднеющийся вдали, — это, без сомнения, Карачар!
Вдруг над верхушками скученных палаток вдоль равнины — потянулась струйка дыма. Она двигалась с востока.
— Струйка дыма, которая передвигается! — воскликнул Ван-Корстен. — Это поезд!
И в подтверждение его слов, звук паровозного свистка пронизал пространство.
VIII. Желтая армия
Спустя два дня по прибытии пленников в лагерь, к ним явился китайский офицер и заявил, что они скоро должны предстать перед очи Господина. Европейцы были уже давно на ногах, разбуженные усилившимся шумом и гамом, который ни на минуту не прекращался за все сорок восемь часов их отдыха и который сейчас как бы предупреждал их, что произошло нечто новое.
Никто из них не обнаружил тревоги, которую испытывал.
После тяжкого утомления двадцатидневного пути, который был ими совершен вследствие таких неожиданных и трагических обстоятельств, после первого периода их узничества, они еще впервые основательно отдохнули в продолжение двух последних дней, и этот отдых, укрепив их физически, вернул им и обычную душевную стойкость. Но, вопреки их моральному подъему, неизвестность, тайна, которая их окружала, непрерывная боязнь «завтрашнего дня», быть может, ужасного для них, невозможность избегнуть ужасной участи, полная беспомощность в смысле средств предупредить Европу о неминуемой угрожающей ей опасности, — все это болезненно терзало их души и сделало их лица смертельно бледными.
В особенности Ковалевская поддалась слабости, совершенно понятной у переутомленной тяжелым путешествием женщины — нервы у неё были так страшно расстроены, что ей пришлось употребить над собою огромные усилия, чтобы по внешнему самообладанию не отставать от своих товарищей мужчин.
Боттерманс, не терявший её из виду ни на минуту, прилагал все усилия, чтобы ее подбодрить, оказывая ей тысячи маленьких услуг.
Благодаря ему и доктору, она могла эти две ночи хорошенько поспать на разостланных одна на другой шкурах коз и яков и быть спокойной, что стража случайно не разгадает её пола.
Выйдя из своей палатки, где они были строго заключены в продолжение этих двух дней, европейцы, прежде всего, увидели огромного слона с паланкином на спине.
Неподвижное, как изваяние, животное не шевелило даже ни хоботом, ни ушами, между которыми, на самой верхушке головы, примостился карнак, такой же неподвижный. Вдоль боков слона висела веревочная лестница, полускрытая в складках красной материи.
— Садитесь! — сказал сопровождавший их китаец.
— Чорт возьми, — пробормотал доктор, — что за парадная колымага!.. Нас, вероятно, повезут на какое-нибудь празднество!..
Взобравшись на слона, оставшиеся в живых члены миссии очутились в маленькой беседке, украшенной балдахином и перилами, где пять человек могли расположиться совершенно свободно. Китайский офицер, взлезший на слона после них, не поместился вместе с ними на платформе, а уселся прямо на спине животного, и колоссальное толстокожее, подгоняемое карнаком, медленно двинулось в путь. Они прошли в ворота, сделанные в ограде, окружавшей эту часть лагеря, и зрелище, развернувшееся перед европейцами, привело их в остолбенение.
Перед ними, прямой, как стрела, лежал бесконечно длинный грозный проход. Стороны этого прохода составляли цепи человеческих существ; неподвижные первые ряды с трудом сдерживали плотную массу остальной толпы. Эта толпа двигалась и колыхалась, подобно живым волнам, между палаток, балаганов и всякого рода сооружений, покрывающих равнину на всем, доступном глазу, протяжении.
Цепь состояла из вооруженных солдат. Утренний ветер развевал над их головами тысячи значков и знамен.
Трудно выразить впечатление, которое производила эта картина, озаренная лучами восходящего солнца.
Издали над всем этим войском как бы висел свинцовый туман. Но по мере того, как слон, со своей передвижной цитаделью на спине, подвигался вперед, европейцы, которым, с их возвышения, была видна значительная часть лагеря, с необычайным любопытством стали смотреть на все более и более проясняющуюся перед ними панораму. Что для них было ново — это отсутствие оскорблений. Они не слышали больше ни враждебного ропота, ни угроз, как в Урумтси. Толпа глухо гудела, и этот звук, свойственный ей, напоминал таинственный и величественный гул моря. И, однако, это были все те же враждебные племена. Чувствовалось, что чья-то неумолимая воля с подавляющей мощью тяготеет на этих массах.
Вскоре к Меранду и его товарищам возвратилось обычное хладнокровие, и, после первого невольного содрогания, они были в состоянии не только созерцать, но и — пробовать разобраться в этом неслыханном спектакле. Казалось, вся желтая армия развернулась перед ними, словно на смотре.
Меранд взволнованными и внимательными глазами истого солдата обозревал эту азиатскую армию, такую разноплеменную, такую странную, как будто при помощи колдовства собранную на этом колоссальном пустынном перепутье. Одних за другими он распознавал северных и южных китайцев, монголов, манчжуров, горцев Черного Кан-Су, или Алтая, тибетцев и даже индусов, но каких выдержанных и дисциплинированных! Эта сложная, правильная цепь, эта линия солдат состояла из восьми рядов. Каждый из этих рядов, по, очевидно, заранее обдуманному намерению, принадлежал к различному корпусу. Впереди всех стояли солдаты старой манчжурской армии под восемью знаменами — смуглолицые с длинными усами. Они были одеты в традиционный китайский костюм с драконом на груди. Но Меранд отлично заметил, что, несмотря на этот костюм, солдаты организованы, вооружены и снаряжены вполне на европейский лад.