Во втором ряду виднелись чисто-китайские физиономии— бледно-желтые пекинцы, коричневато-желтые фокианцы, лимонно-лицые южнокитайцы, шафранноцветные обитатели Каи-Су. И над этим вторым рядом развевались бесчисленные зеленые и желтые флаги с значками тайных обществ.
— Войска Зеленого знамени… китайская милиция… Так, значит, сам Китай!.. Он двинулся!.. — пробормотал Меранд, пальцы которого нервно впились в перила.
Третий ряд составляла монгольская пехота, вооруженная ружьями новейшей системы.
Позади их стояли тибетцы свирепой и скотской наружности, обросшие длинными волосами. Одетые в звериные шкуры, с голыми руками, они потрясали широкими саблями.
Затем следовали иррегулярные войска, ряды которых соприкасались с двойным рядом конницы, вооруженной ружьями, пиками, саблями и секирами.
Выстроенные в одну бесконечную линию, с необычайной отчетливостью выделялись каждый корпус, каждый полк, особенно в манчжурской армии. Между каждыми двумя полками обширный промежуток был заполнен артиллерией: ее составляли всех образцов пушки, запряженные небольшими лошадками или яками; верблюды, навьюченные ящиками боевых снарядов, слоны, на широких спинах которых красовались целые батареи митральез.
Далеко позади, среди бесчисленной толпы и как бы влекомые ею, бесконечной нитью виднелись гигантские повозки, обоз этого загадочного войска. Возле этих повозок — другие слоны, другие верблюды…
И, до самого горизонта, во все четыре стороны— палатки, палатки и эта огромная, густая толпа, которая сливалась вдали с песками Гоби.
Меранд и его товарищи безмолвно смотрели на все это.
Под устремленными на них миллионами глаз, глаз, которые их просто пожирали, в виду этого фантастического парада, они сохраняли внешнюю невозмутимость и только смотрели на все, скрестив руки.
Что касается Ковалевской — она перевесилась через балюстраду, охваченная каким-то экстазом.
Один доктор Ван-Корстен, неспособный скрывать свои впечатления, время от времени тихонько восклицал про себя:
— Чудесно!.. Не хватает только репортеров и фотографов… Молодцы монголы! Однако, куда же к чёрту мы едем?
В продолжение пяти долгих часов продолжалась эта чудовищная прогулка.
— Мы сделали добрых двадцать километров! — сказал Меранд, когда их слон остановился перед триумфальной аркой, украшенной знаменами, за которой снова виднелись бесчисленные палатки.
— Двадцать километров! Подумайте же, мой друг и рассчитайте, каково количество этих людей!
Цепь солдат закончилась приблизительно в ста метрах от изгороди, за которой виднелись новые палатки.
Пройдя арку, европейцы, однако, снова должны были проследовать сквозь густую толпу конницы в касках, желтых плащах, с карабинами через седло и при длинных пиках с желтыми же остриями.
— Императорская гвардия, — вскричал Ван-Корстен. — Теперь-то мы приехали!
В самом деле, слон остановился, и китаец, сойдя первый, пригласил пленников покинуть, наконец, их наблюдательный пост.
Перед ними вставал целый город палаток. Но эти палатки были так плотно сдвинуты, что составляли одно сплошное целое и украшавшие их знамена указывали на то, что в этом импровизированном дворце обитает повелитель этих несметных полчищ.
Китаец ввел пленников в первую из палаток, являющуюся как бы вестибюлем и всю обтянутую внутри желтым.
Эта палатка была пуста. Меранду, однако, показалось, что одно из её расписанных полотнищ слегка колышется, как будто за ним прячется кто-то подсматривающий. Они прошли в следующую палатку, которая уже не была пуста. Вдоль стен её, все так же обтянутых желтым, неподвижно, как статуи, стояли черные гиганты в огромных желтых тюрбанах с саблями на голо. Толстый туркестанский ковер покрывал пол, скрадывая шаги. Свет падал через отверстие в потолке.
— Подождите здесь! — сказал китаец.
И он ушел.
В это мгновение одна из занавесей поднялась, появился человек, сделал шаг вперед, и драпировка позади него мягко упала.
IX. Перед Тимуром
— Вы направлялись в Каи-Су с рекомендательными письмами к вице-королю? Ну, вот, я сам вышел к вам навстречу со своей армией… — Эти слова ясно и отчетливо были произнесены этим величаво и неожиданно появившимся человеком.
Последовало взволнованное молчание. Европейцы рассматривали своего собеседника.
Он был высокого роста. Длинный кафтан желтого цвета, обшитый белым мехом и опоясанный золотым шнурком, доходил до красных сапог, украшенных серебром. На нем была надета шапка русского фасона с брильянтовым плюмажем, которая странно гармонировала с его оливковым татарским обликом и длинными висячими усами. Его смелые глаза сверкали, и от всей его интеллигентной наружности веяло своеобразным величием.
Его нисколько не смущало жадное внимание пленников, он, в свою очередь, испытующе рассматривал лица европейцев, как бы ища в их лицах разгадки их сокровенных помыслов.
Меранд спрашивал себя, где он уже видел эту физиономию, которая казалась ему не вполне незнакомой. Но он ничего не мог вспомнить.
Татарин продолжал по-русски же, твердым и уверенным голосом.
— Это я приказал вас арестовать и препроводить ко мне. Но мною руководили при этом только добрые чувства по отношению к вам. Если трое из вас— убиты, это только потому, что мои приказания плохо выполнены. Виновные в этом— казнены. Я желал увидеть вас всех, так как я знаю вас всех!
Вымолвив эти слова, он поочередно обвел их взглядом, одного за другим, глядя им прямо в глаза. Он несколько дольше остановился на Ковалевской, и та затрепетала, так как поняла, что он догадался, что она женщина.
Меранд и его товарищи оставались безмолвными, ничем не обнаруживая своего настроения. Они предчувствовали, что услышат сейчас слова, решающие их судьбу.
После короткой паузы, такой же, однако, томительной, как и предыдущие, татарин начал снова:
— Я был вице-королем Кан-Су, к которому вас направили… Теперь я — Тимур, потомок великого Тимур-Ленка[2], и вся Азия идет за мной!
После этого горделивого представления у европейцев не оставалось уже ни малейшего сомнения, что перед ними был таинственный и могущественный «Господин», чья власть учинила над ними насилие у озера Эби-Нор.
— Куда же вы идете с вашей Азией? — вскричал Меранд, предлагая прямой вопрос, вызванный намеком Тимура.
Тот вздрогнул, услыхав такую точную и открытую формулировку вопроса. Смелость Меранда ему, видимо, понравилась.
— Вы это узнаете, если последуете за мной! — ответил он. — Вы увидите мое могущество. Вы прошли через Азию, двинувшуюся в поход. Время настало. Я вынул из гробницы Тимура меч, завоевавший весь мир!
Затем, сдержав силу своего голоса, он продолжал:
— Вы — мужчины! (Глаза его, при этих словах, пронзительно уставились на Ковалевскую). Мужчины, сильные духом и просвещенные! Вы оставили Европу во имя великого дела. Вы хотели соединить центры Европы и Азии железными дорогами… И вот, теперь Азия идет на Европу, Азия победоносная, которой надоела тяготеющая над ней десница Европы! Завтра же я буду императором Азии и Европы! Ваши короли и народы станут мне служить! Будьте же отныне за Азию, и я осыплю вас неслыханными почестями!
Это обращение к ним, эти требования, столь необычные и столь неожиданные, падали на напряженные нервы пленников, истомленные предшествовавшими сюрпризами, словно удары, погрузив их в глубочайшее изумление. Так ли они поняли? Не снится-ли им это? Какого фантастического приключения стали они героями?
С тех пор, как их лагерь был взят месяц тому назад, они были увлечены неотразимым роком и подхвачены непонятным движением, цели и объем которого были им неясны. Но никогда еще испытания не сражали их так ужасно. Последние слова Тимура были для них ударом грома.
Как, этот необыкновенный человек, ставший во главе охваченной огнем Азии, предлагает им перейти на его сторону, изменить Европе, отечеству, цивилизации, которую эта буря угрожает смести с лица земли?! Неподвижные, без голоса, они смотрели на Тимура, который им казался воплощением злого гения.
Тимур ждал.
Меранд преодолел волнение, парализовавшее его, и, давая исход чувству, переполнявшему также и его товарищей, вскричал задыхающимся голосом:
— Что для тебя составят несколько лишних человек, и почему мы должны избегнуть общей участи? Откуда у тебя взялась чудовищная уверенность, что мы способны изменить для тебя Европе? Ты говоришь, что ты силен и уверен в успехе. Но мы сильнее тебя, и сама смерть не сломит нас. Ступай! Веди Азию! Веди на разрушение эти бесчисленные толпы, которые в тебя верят! Но уверенность твоя напрасна! Ты не знаешь европейских солдат, и твои полчища ничего не поделают с их грозною армией!
Жестокая усмешка полураскрыла уста Тимура.
— Европа будет побеждена! Вы видели лишь весьма незначительную часть моих сил. Вы не подозреваете, чем я был занят десять лет, надменные европейцы! Вы ничего не замечали, ничего не угадывали! Вы измучили Азию! Вы заняли Китай! Вы думали, что его кроткие сыны никогда не будут способны возмутиться! Со мною двадцать миллионов человек, и я раздавлю их тяжестью ваши маленькие армии. Но — со мною не спорят. Кто не со мною — тот должен умереть! И то уже ламы удивляются и порицают меня, что я еще до сих пор оставляю вас в живых. Некоторые из них даже поплатились головами за выраженное мне по этому поводу неудовольствие. Я хотел вас спасти, хотя должен был убить; я вас еще раз спрашиваю: хотите-ли вы быть со мною?
— Вот твои палачи! Они уже готовы! Позови их! — крикнул Меранд, доведенный до отчаянья душевной мукой, которой его подвергали.
— Ты знаешь, что можешь получить нас только мертвыми! Не правда ли, мои друзья?
— Так, Меранд, хорошо! — подтвердил Ван-Корстен: — что же касается господина Тимура, можете ему сказать и от нас всех, что его предложения — вздорны!
Тимур невозмутимо слушал. Затем, он внезапно подошел к Меранду и заговорил с ним совсем иным тоном: