При шуме, который он произвел своим прыжком, женщина обернулась еще раз, посмотреть, в чем дело, но увидев неподалеку от себя силуэт неизвестного ей человека, подбежала к решетке, открыла маленькую калитку, устроенную сбоку, у больших ворот, проскользнула в нее и помчалась через эспланаду, забыв в своем испуге просто-на-просто толкнуть за собой дверцу калитки, чтобы ее механически захлопнуть.
Скачок Боттерманса был смягчен густой травою. Выйдя из-за деревьев, он увидел беглянку уже за оградой. Без колебания, он выбежал через открытую калитку и пустился за нею вдогонку.
На эспланаде, по-видимому, совершенно пустынной в этот момент, Боттермансу легко удалось догнать ту, кого он преследовал. Посреди безлюдной площади она вдруг упала от изнеможения, и Боттерманс, наклонившись к ней, нетерпеливо сорвал вуаль с её лица.
Это была не Надя.
Почувствовав, что ее схватили, она принялась пронзительно кричать.
Приведенный в ужас, молодой человек попробовал было ее успокоить, но она ничего не слушала и только начала кричать еще пронзительнее. Чтобы заглушить её вопли, он попробовал закрыть ей рот рукой, но она укусила его с такой яростью, что он принужден был ее оставить в покое, иначе пришлось бы ее задушить, чтобы заставить замолчать. Чуть только он ее выпустил, она быстро вскочила на ноги и бросилась снова бежать, продолжая кричать по-прежнему. На этот раз несчастный Боттерманс не пытался ее догнать. Поняв всю свою неосторожность слишком поздно и инстинктивно чувствуя, что эти вопли будут услышаны его врагами, которых он имел в каждом человеке, населяющем Самарканд и всю страну — он бросил вокруг себя быстрый взгляд.
Площадь начала оживать. Словно по волшебству, со всех сторон показались тени. Пустынная эспланада наполнилась толпой сначала редкой и разбросанной, но потом все более плотной, при чем часть людей бросилась вслед за крикуньей, а другая часть — к одиноко стоявшему посреди площади человеку.
Бежать теперь к крепости обратно было бы еще большей неосторожностью, чем оттуда выйти. И там тоже, наверное, была уже поднята тревога. Боттермансу показалось, что дорога еще свободна в ту часть города, которая была застроена домами на европейский лад и называлась Новым Самаркандом. Он и побежал туда.
И в самом деле — никто не попался ему по этой дороге. Во тьме, царившей на улицах той частя города, усаженных густыми деревьями, он мог надеяться ускользнуть от преследователей, гнавшихся за ним с эспланады. Но те уже были не более как в двухстах шагах от молодого человека, и их крики, оповещающие о тревоге, опережали его и будили жителей тех улиц, по которым он пробегал.
Беглец успел добежать до русской церкви и спрятался в тени её, стараясь держаться как можно ближе к её стене. Он надеялся, что, обогнув церковь, он сумеет скрыться из виду у преследователей и потом увидит, по какой улице или какому узенькому переулочку ему лучше всего пуститься снова в путь.
Но этой надежде не суждено было осуществиться.
По ту сторону церкви начиналась широкая аллея, и в нескольких метрах от церкви молодой человек увидел людей, которые собирались в кучки и бежали по направлению к крикам тревоги, которые принимали все более и более грозные размеры.
Тогда Боттерманс остановился, чувствуя себя затравленным зверем, и решил несколько оправиться, чтобы в надлежащем виде встать лицом к лицу со смертью. Инстинктивно он прислонился спиною к маленькой боковой дверке церкви, устроенной в довольно глубокой стенной нише. Когда он возился у двери — каблуки его несколько раз довольно громко стукнули о порог. Тогда изнутри церкви послышался голос.
— Я погиб! — воскликнул он тогда совершенно громко.
При этих словах дверь, к которой он прикасался плечами, подалась, и чья-то рука тронула его, причем он услыхал тихий голос, произносивший какие-то непонятные молодому человеку слова.
Обернувшись назад, он увидел пустую внутренность церкви и какого-то человека, одетого ламой. Этот последний, убедившись, что он открыл дверь иноземцу, сначала чрезвычайно изумился, затем поднял руку с угрожающим жестом. Боттерманс не колебался. Одним ударом ноги он закрыл церковь, бросился на ламу и обеими руками схватил его за горло.
В этот миг крики его преследователей, бегущих с эспланады, раздались совсем вблизи, и послышался топот многих ног. Толпа обогнула церковь и повалила в аллею, миновав маленькую дверь и не подозревая — какая драма совершается внутри церкви.
Эти страшные крики преследователей только еще больше возбудили Боттерманса и придали ему сил покончить со своей жертвой. Несмотря на то, что после отчаянного сопротивления, лама растянулся неподвижно — молодой человек, обезумев, все продолжал душить его за горло.
А там, снаружи, шум и крики сначала становились все отдаленнее и отдаленнее, затем возобновились еще с большей силой.
Преследователи, увидя, что в аллее никого нет, обежали кругом церкви и вернулись назад. Вторично человеческий ураган, кричащий, шумный, завывающий, пронесся мимо стен церкви и мало-помалу смолк, медленно удаляясь. Пробежали отставшие, и, наконец, все смолкло окончательно. Тогда-то только Боттерманс решился отнять свои окоченевшие пальцы, глубоко впившиеся в горло покойника.
Лама не шелохнулся. Он был мертв. Молодой человек поднялся с пола, на котором они оба валялись. В тихой и молчаливой церкви оставленного прежними жителями города ему нечего было бояться. Но что теперь делать?!
— Не попытаться ли проникнуть обратно в крепость… А то, быть может, не покинуть ли с рассветом Самарканд…
Но при этой мысли он взглянул на свой костюм. Даже ночью его платье могло обратить на себя внимание и обнаружить то, что он — европеец. Нечего, значит, было и думать появиться в таком виде на улицах днем. Охваченный беспокойством, он посмотрел на труп.
Лама был одет в обычную для буддийского священника одежду. Боттермансу оставалось переодеться ламой. Он поспешно скинул свой костюм и надел одежду, верхнюю накидку и меховую шапку ламы.
Сделав это, он подумал, что непременно нужно спрятать труп. Возле маленькой двери, которая помогла ему спастись, он увидел у стены большой ящик. Он не без усилия запихнул туда труп, свой костюм и прикрыл все несколькими рогожками, которые находились в ящике же. Затем он вытер свой лоб, покрытый крупными каплями пота.
— Все таки я еще далеко не в безопасности, — сказал он себе: — тем не менее, у меня хоть, по крайней мере, есть надежда, благодаря платью этого несчастного, который почивает в таком необычном гробу! И вот — теперь я убийца! Но нечего об этом бесплодно сожалеть. Надо попробовать вернуться к моим друзьям, то есть, если Бог поможет, попробую пройти, не обратив на себя внимания, по улицам Самарканда!
Подойдя к маленькой двери, которая хотя и была заперта изнутри, но ключ оставался в замке — он вдруг услыхал, что в эту дверь кто-то торопливо и настойчиво стучит. Рука его, уже схватившаяся было за ключ, замерла неподвижно.
Кто же это мог стучать?!
IX. Заговор
В окно церкви начал проникать рассвет. Боттерманс не шевелился. Вот и еще одна опасность свалилась на его голову. Что ему делать, если он очутится лицом к лицу с другим ламой, быть может с несколькими?
За дверью послышался топот.
Пока было еще темно, переодеванье могло ему, разумеется сослужить добрую службу. Но с наступлением рассвета он не мог себе льстить надеждой, что введет лам в заблуждение.
В дверь постучали снова, с еще большей настойчивостью. Послышался гул голосов, похожий на нетерпеливые оклики, и это показало Боттермансу, что за дверью находится несколько человек, которые, по-видимому, были уверены, что их тут ждут, и удивлялись, что им не отпирают.
Бедняга осмотрел церковь, ища другого выхода.
Середина церкви уже довольно сильно была освещена зарею.
Позолота на сводах и колоннах засияла нежными пятнами, но внизу, у стен, было еще настолько темно, что не было заметно ни дверей, ни каких-либо других выходов. Один только главный вход едва-едва был виден в полутьме.
Боттерманс уже направился было к нему, как вдруг внутри самого здания прозвучал голос, отдавшийся эхом в высоких куполах. В то же время— из тьмы мало-помалу выделялась какая-то неясная фигура и вышла на наиболее освещенное место.
Боттерманс взглядом искал убежища, но не увидел ничего, кроме того же ящика у стены. Оставалось спрятаться только там. Но там лежал труп убитого им ламы, и у него уже не было времени вытащить его оттуда обратно. Да и было гораздо осторожнее скрыть мертвое тело.
Спрятаться в ящик с трупом! Боттерманс содрогнулся от отвращения, но раздумывать было некогда, всякое промедление было смертельно.
Отчаянно стиснув руками крышку ящика, он приподнял ее. Одежда и рогожи прикрывали труп. С тяжелым сердцем он растянулся поверх всей этой кучи, чувствуя под собой коченеющее тело ламы.
И было время.
Крышка ящика опустилась, как раз в ту минуту, когда новопришедший вышел на средину церкви. К счастью, участившиеся удары в дверь церкви помешали ему расслышать легкий шум движений Боттерманса.
Лама — так как это был именно лама — подошел к двери и суровым, дребезжащим голосом предложил вопрос. Снаружи несколько голосов одновременно ответили. Лама повернул ключ, и дверь открылась.
Крышка ящика не могла закрыться вплотную. Она тяжело лежала на спине Боттерманса. Щель была не настолько велика, чтобы быть замеченной извне, но достаточна для того, чтобы позволить ему видеть все, что происходило в церкви.
Лама, появление которого помешало ему исследовать церковь, отыскивая выход, был старик. Те, что только что вошли в церковь, были тоже ламы.
Они обменялись со стариком условными знаками и после бегом бросились на средину церкви.
Боттерманс сначала насчитал их двадцать, потом тридцать, пятьдесят, восемьдесят, но потом бросил, так как народ все прибывал и прибывал. Все-таки, по приблизительному счету, всех лам собралось от двухсот до двухсот пятидесяти человек. Затем, когда прилив кончился — старик тщательно запер изнутри дверь церкви на ключ.