— Что бы он мог поделать? Завалить их грудами пушечного мяса. Подобные воители дерутся не при помощи орудий, а при помощи людей, заменяющих орудия. Они их не щадят…
Ван-Корстен хотел продолжать, но был прерван приходом монгола, которому было вверено сопровождать миссию.
Приблизясь к европейцам, он спросил на чистом русском языке, готовы ли они к отъезду.
— Пусть нам хоть дадут время похоронить наших мертвых! — указывая на три трупа, уже обобранных монголами и лежавших совсем нагими, сказал Меранд.
Монгол сделал головою отрицательный знак.
— Мертвецы не имеют надобности быть непременно засыпанными землею. Зачем прятать под землю тех, кто честно пал в бою, глядя смерти прямо в глаза?
— Наши обычаи требуют, чтобы мертвые были погребены, и чтобы они не служили добычею хищным птицам и диким животным!
— Это лучшая гробница для человека — быть пожранным животными, — ответил монгол: — оставьте мертвых в покое. Так, или иначе, но оставаться здесь дольше мы не можем. Мы давно должны были уже быть в дороге и далеко! Поспешите же быть готовыми поскорее!
— Таковы монгольские обычаи, — сказал Меранд товарищам: — на мертвецов не обращают внимания! Простимся же в последний раз о нашими дорогими усопшими. Ничто сейчас не заставляет нас отчаиваться в будущем, но, может быть, они счастливее, что не пережили первого сражения и не подвергнутся участи, которая, быть может, ждет нас…
Ковалевская опустилась на колена возле трупов, и, под взглядом невозмутимого монгола, она и её товарищи простились с павшими героями — Ковровым, Федоровым и фон-Борнером — первыми жертвами начинающегося самого кровавого из когда-либо бывших столкновений между европейской цивилизацией и восточным варварством.
Однако, монгольские всадники уже собрались в путь, и их предводитель еще раз подошел к европейцам, требуя, чтобы они немедленно сели на коней. Вскоре их небольшая кучка, сопровождаемая по обе стороны всадниками, направилась к востоку по китайской дороге.
Сначала ехали они медленно, но вскоре езда их стала быстрее.
Горячий туман вставал над степью. Бесконечная и прямая дорога мертвой лентой расстилалась перед ними, то поднимаясь, то опускаясь, местами испещренная кустами травы шафранного цвета. Рыхлая почва словно проваливалась под ногами лошадей, и тонкая пыль окутывала печальный караван желтым, как сама степь, облаком.
Весь первый день похода пленники, еще не оправившиеся от волнения и, главным образом, озабоченные тем, чтобы не разъединиться, оставались погруженными в себя и пассивно отдавались уносившему их течению, за невозможностью сделать что-нибудь лучшее.
Следующий день был совершенно похож на предыдущий.
— Мы утопаем в желтом, — ворчал ван-Корстен: — плохая примета!
Ему ответили односложно. Но милый доктор, язык которого всегда следовал принципу вечного движения, поставил себе задачей помочь своим спутникам стряхнуть овладевшее ими оцепенение, окружив их всех, особенно раненых, своими медицинскими попечениями.
— Мы даже не можем любоваться видами, — продолжал он: — из-за этой проклятой пыли, я едва различаю обезьяньи рожи всадников нашего эскорта!
— Мы делаем более пяти узлов в час! — воскликнул Полэн, которого крепко качало на спине верблюда.
Караван, в самом деле, шел быстрой иноходью, обычным аллюром степных наездников, при чем каждый трех или четырехчасовой перегон прерывался непродолжительной остановкой возле источника или возле почти всегда пустого улуса.
Таким образом монголы делают миль по двадцати в день. И, если европейцы могли выдержать при этом долгий и трудный путь, то обязаны этим были своим сильным организациям. Раны их заживали сами собою, под иссушающим ветром пустыни. Дурно с ними не обращались. Наоборот, монгол — предводитель отряда, пытался даже облегчить положение пленников, часто сменяя их лошадей и давая им в достаточном количестве припасов и воды. Но ни скорости езды, ни ежедневно делаемого перехода он не изменил.
Казалось, он торопился доставить их поскорее тому, кто должен был распорядиться их судьбой.
Вначале, слишком пораженные учиненным над ними насилием, европейцы думали только об одном, что им следует подороже продать свою жизнь. Но теперь, разбитые и попавшие в плен — они все свои помыслы сосредоточили на освобождении, т. е. на бегстве.
С первого же часа у Меранда была только эта единственная поглощающая мысль. Но чем далее подвигались они к востоку, тем более он терял всякую надежду высвободиться из охвативших их тисков: слишком уж смущающая картина развертывалась перед ними.
С первого же дня они могли различить сквозь облака пыли толпы всадников, направлявшихся в сторону, противоположную им. Иногда эти встречи только угадывались по отдаленным крикам и ржанию лошадей. Но чаще эти толпы проходили мимо самого каравана, в изумлении останавливались, видя, что он следует в обратную сторону, оскорбляли европейцев, иногда даже угрожали им, но склонялись и исчезали после нескольких же слов, сказанных монголом.
Путешественники распознавали в этих азиатских типах различные бродячие племена степи, а также тибетских и сибирских плоскогорий.
Мало-помалу, ими овладела страшная тревога. Возрастающее с каждым днем число этих полчищ наводило на мысль о страшном и таинственном нашествии, предвозвестницей которого является встречаемая ими кавалерия.
— Азия выступила в поход, как видно! — вскричал Боттерманс. Можно подумать, что началось новое переселение народов… Интересно только знать — куда они идут…
Полэн, вцепившись в своего верблюда, постоянно заводил с доктором Ван-Корстеном длинные и горячие разговоры на неизменную тему: «прорваться сквозь цепь и исчезнуть в тучах пыли».
Между тем Меранд молчаливо подсчитывал цифру встречаемых всадников. Каждый день это были тысячи, и поток не иссякал.
Однажды утром, после бури, когда отряд всходил на гору, чтобы перевалить через Тиан-Шан, европейцы со своей высоты внезапно увидели открывшуюся перед ними до самых гор Сибири степь, всю покрытую бесчисленными ордами, в арьергарде которых находились женщины и дети. Она кишела живыми существами, вся поверхность её шевелилась и казалась покрытой живою зыбью. И вся эта лава тоже стремилась на Запад.
— Вот оно, нашествие, предсказанное уже давно! — сказал Меранд. Но участвует ли в этом Китай?
— Какая слепая сила толкает этих людей? Мы, ведь, живем не в эпоху варваров и даже не в средние века… Что сможет сделать это множество людей против нашего вооружения?
— И сказать, что у нас нет ни телефона, ни телеграфа, чтобы предупредить Европу об угрожающей ей опасности! — шутливо воскликнул Ван-Корстен. — Ах, какую внушительную сумму отсыпала бы Америка тому, кто первой сообщил бы ей сенсационную новость о нашествии!
— А пока что, мы одни знаем эту сенсационную новость! — заметила Ковалевская.
— Предоставим Провидению устраивать нашу судьбу, а сами сделаем только то, что от нас зависит — будем мужественны и готовы ко всему!
В этот день караван повернул к югу и вечером, хоть и не без труда, достиг Урумтси.
В горах они должны были продираться сквозь колонну жалкой пехоты, плохо вооруженной, но, тем не менее, фанатичной и испускающей дикие крики и угрозы по адресу европейцев. Степные калмыки, джунгары, пастухи Гоби, тибетцы — брели беспорядочными толпами, однако разделенные по племенам и предводительствуемые ламами, которых можно было узнать по четырехугольным шапкам. Несколько раз монголы-провожатые должны были наделять ударами сабли или пики наиболее ожесточенных из этих дикарей, пытавшихся прорваться сквозь их цепь, чтобы напасть на европейцев.
Полэн не переставал кипятиться.
— Как! Эти паршивцы идут воевать с Европой!.. Пусть они только сунутся!.. Вот, если бы мне возвратили мое электрическое ружье, какую славную кашу я из них сделал бы! — и, прибавляя дело к слову, он помогал монголам голосом и жестами, так как некоторые из самых свирепых дикарей, опрокинутые лошадьми внутрь колонны эскорта, поднимались с земли, окровавленные и отвратительные, и хватались за ноги пленников.
Во время одной из таких суматох Ковалевскую чуть не заколол один тибетец, вскочивший на её лошадь, и, если бы кулак Полэна своевременно не обрушился на него, Ковалевской пришлось бы плохо. Словом, пленники и их эскорт вступили в Урумтси кровавой тропой.
Была почти ночь, когда они туда пришли, и только темнота помогла им избегнуть новых нападений, так как улицы были переполнены народом.
— Урумтси — это Бишбалык монголов, — пояснила Ковалевская. — Красный храм китайцев! Не здесь ли мы узнаем ключ к тайне, которая нас окружает? Не здесь ли решится наша судьба?..
Монгольский начальник проводил своих пленников в верхний город до какой-то крепости, охраняемой солдатами, похожими на обыкновенных регулярных солдат. И весь караван, во главе со своим предводителем, вошел во двор этой крепости. Были зажжены факелы, и европейцы сошли с коней, в ожидании распоряжений монгола.
Ван-Корстен подошёл к Меранду и тихо спросил:
— Где Полэн? Я его что-то не вижу…
— Полэн? Он находился возле меня, когда мы входили в город… Не убили ли его, так что мы и не заметили?..
И от одного к другому всех обошел вопрос: где Полэн?
Полэна больше не было среди уцелевших членов миссии.
Меранд был ужасно поражен этим исчезновением, но имел присутствие духа дать товарищам на всякий случай следующий совет:
— Не будем об этом говорить. Монгольский начальник не знает нас всех в лицо. Если же он заметит исчезновение Полэна, мы ему скажем, что потеряли его из виду при въезде в город и что мы боимся — не убит ли он каким-нибудь фанатиком.
VI. В Урумтси
Едва только успел Меранд окончить эти слова, как пленников повели на самый верх крепости, где и разместили в двух больших пустых залах.
— Вы переночуете здесь, — сказал монгол, — я прикажу дать сюда циновок и ковров. Вы можете выйти на террасу, но не пробуйте убежать. Вас не будут терять из виду. Впрочем, если бы вы попробовали это сделать — народ вас уничтожит. Завтра я вас сдам другому начальнику, который и будет охранять вас остальную часть пути. В Урумтси вы пробудете только один день!