Маринка не сопротивлялась. Оторвавшись от ее губ, Павлушка оглянулся. В двух шагах чернела развороченная копна. Потянул Маринку к копне.
В Маринкином горле забулькал пьяный смех. Не противилась Маринка. Вместе с Павлушкой пошла к копне, пошатываясь и давясь счастливым смехом…
А на другой день не хотелось Павлушке даже встречаться с Маринкой.
Мысли его поминутно уносились к Параське. Понимал он, что нанес Параське горькую обиду, которую ничем не загладить, не искупить. Весь день не покидало его чувство стыда и терзало раскаяние.
Казалось ему: прибежит на речку купаться Маринка и крикнет на все луга что-нибудь такое, от чего все сразу поймут, что произошло вчера между ним и Маринкой. В этот день не пошел Павлушка купаться на речку. Не хотел даже глядеть в сторону валежниковских покосов. Косил траву, идя между отцом и дедом, обливался потом и с тоской поглядывал вправо, в сторону гуковских покосов, где работала Параська.
Там сверкали косы пяти гуковских мужиков и парней. Ребятишки гуковские верхами на лошадях таскали волокушами сено к ракитнику, к растущему там стогу. Сам белобородый и плешивый старик Гуков бродил в белой рубахе с посошком в руке — то около стога, то спускался к луговине, к бабам, копнившим сено. Среди баб мелькала крепкая, стройная фигура Параськи в белом платочке и в такой же белой кофте, по которой змеей извивалась толстая, длинная и черная коса.
Слева, рядом с ширяевским покосом, ходил с косой на своей делянке Андрейка Рябцов. Он был в побуревшей кумачовой рубахе и в широкополой соломенной шляпе, из-под которой выбивались черные кудри; по лицу Андрейки катился градом пот и оттого лицо его казалось усыпанным рыбьей чешуей. Широкими взмахами Андрейка укладывал траву в густой и высокий вал. Позади него, помахивая косой, торопливо шел старик Рябцов. А позади всех косцов на вчерашних выкосах рябцовские и ширяевские бабы ходили с граблями и ворошили ряды подсыхающей травы. Изредка Андрейка останавливался, разгибал спину, смахивал рукавом пот с лица, жвикал бруском поблескивающую на солнце косу и задорно кричал Павлушке:
— Эй, братанок!.. Поглядывай!
Павлушка догадывался, что Андрейка советует ему поглядывать влево, в сторону валежниковских покосов, где мелькала среди баб тоненькая фигурка Маринки в желтой кофте и в синей юбке.
— Ладно, — отвечал Павел, — не твоего ума дело.
Андрейка насмешливо приставал:
— Смотри, Паша, пей по второй, да не напивайся… Люби во второй, да не влюбляйся!
Павлушка ругался:
— Катись… к чертям!
— Мне что, — с хохотом кричал Андрейка. — Твоих кудрей жалко…
— Свои побереги! — огрызался Павлушка.
А сзади него быстро наступал с косой дед Степан и свое кричал в Павлушкину спину:
— Будет галманить!.. Чумовой!.. Пятки обрежу!..
Павлушка тревожно посматривал на зеленую волну, убегающую вслед за сутулым отцом, и на такую же волну, нагоняющую его вместе с дедовой сверкающей косой, торопливо взмахивал своей косой и чувствовал, что лицо и голова его горят от стыда и от тоски. Прислушивался к жвиканью брусков об косы и на соседних делянах, к смертельному хрипу падающей травы вокруг косцов и с нетерпением ждал, когда отец и дед Степан пойдут к ракитнику попить воды из берестяного лагушка, когда можно будет и ему освежиться водой: потом ждал конца работы, думая, что к вечеру все обернется по-иному, пройдет туман в голове и тоска в груди.
А вечером, после ужина, лишь только навис над лугами темный бархат надвигающейся ночи, потянуло Павлушку к костру, который полыхал сегодня на ермиловской деляне, близ черной стены леса, наступающего с запада на луга.
Но не пришлось Павлушке дойти до костра.
Между копен Маринку повстречал.
И проходил с нею по лугам чуть не до эари.
Повторилось вчерашнее.
Еще через день случилось то же самое.
Так и повисла Маринка хомутом на Павлушкиной шее. А Параська по-прежнему занозой торчала в груди.
Но недолго терзался в раздумьях Павлушка. С отчаянием махнул рукой на Параську. И потонул в Маринкиных ласковых объятиях, повторяя про себя:
— Что будет — то и будь…
Глава 18
В субботу вечером потянулись на телегах косари с бабами и с ребятишками к деревне в банях попариться.
На лугах почти одни девки да парни остались.
Когда совсем стемнело, собрались парни и девки недалеко от речки, близ ширяевских покосов. Натаскали хвороста, костер развели и картошки притащили. Попробовали песни заводить под Андрейкину гармонь. Но плохо пелись сегодня песни. Что-то вяло запевала Параська. А парни больше с картошкой около костра возились — запекали ее в золе, потчевали девок и кричали:
— Худо, девки, поете…
— Ничего не выходит у вас…
— Мы вам и картошки не дадим сегодня!
Девки кричали Параське:
— Запевай, Парася!..
Параська тихо сказала Андрейке:
— Играй «Разбедным я бедна…»
Андрейка заиграл.
А Параська дрогнувшим голосом запела:
Раз-бед-ны-ым я бедна-а.
Плохо я оде-ета-а…
Девки подхватили:
Ни-кто за-амуж меня-а
Не берет за э-это-о…
Тоскливо продолжала Параська:
Я о две-на-адцати ле-ет
По лю дям ходи-ила-а…
Так же тоскливо и вяло пели девки:
Где ка-ча-ала детей-ей,
Где коров до-и-ила-а…
Одиноко сидевшая Параська изредка посматривала на Павлушку, около которого сидела Маринка Валежникова, и уже с надрывом затягивала:
Есть у пти-ицы гнездо-о,
У волчи-ицы де-ети-и…
И опять вяло подпевали девки:
У-у ме-ня-а, сиро-ты-ы,
Нико-го-о на све-е-те…
Не нравилась девкам эта тоскливая песня. Чувствовала и Параська, что не нужна ее подругам такая песня. Счастливы они и веселы; нет им никакого дела до ее горя.
Оборвалась песня почти на половине.
Неожиданно из черной тьмы вынырнул и, незаметно для молодежи, тихо подошел к костру Степан Иваныч Ширяев — в белой рубахе и в белых портах, с трубкой в зубах, торчавшей над белой и длинной бородой.
Надоело деду берегом реки ходить да тяжелые думы передумывать; вот и решил тоску свою около молодежи поразвеять. Подошел к костру и крикнул насмешливо:
— Эх, вы… стрекулисты! И петь-то не умеете…
Обрадовались ребята приходу деда Степана. Быстро повскакали на ноги, заговорили наперебой:
— Дедушка Степан!
— Степан Иваныч!
— Ну-ка, подсаживайся к нам!
— Затяни-ка, дедушка, свою…
— Поучи нас, Степан Иваныч!
Внучонок Павлушка пристал:
— Спой, деда!.. Ну, что тебе?.. Спой!
Девки затормошили деда за рубаху:
— Спой, дедушка… мы тебя расцелуем!
Посмотрел дед в черную мглу, в ту сторону, где бабка Настасья у потухающего курева посуду перемывала, и, посмеиваясь, шагнул к костру.
— Ишь вы какие прыткие, — сказал он, поблескивая лукавыми глазами и подсаживаясь в круг с молодежью. — Она вам, старуха-то моя, расцелует… ой-ой-ой!.. Знаю: такого красавчика, как я, всякой девке завидно поцеловать…
— Ха-ха-ха! — загоготали вокруг. — Ха-ха-ха!..
Дед Степан подвинулся поближе к костру. Присаживаясь на луговую кочку и взмахивая трубкой, весело пошутил:
— А ну-ка, сядем на кочок, закурим табачок, божью травку, христов корешок…
Вокруг костра опять раздался взрыв хохота.
А дед Степан уже нахмурился. Пососав потухшую трубку, положил ее на траву около себя. Погладил рукой блестевшую от огня лысину, потом провел рукой по бороде, прокашлялся и сказал, поглядывая на Андрейку:
— Ужо слушайте… спою нето… ежели Андрейка подыграется ко мне на своей музыке…
Посмеиваясь, Андрей ответил:
— Подыграюсь, дедушка. Говори, какую песню будешь петь? Я ведь почти все твои песни знаю.
— Про отцовский дом сыграешь? — спросил дед Степан.
— Сыграю.
И Андрейка сразу же стал подбирать мелодию песни.
А затем под гармонь запел высоким и тоскливым голосом дед Степан:
Отцовский до-ом спокинул я-а,
Траво-ой он за-ара-сте-от.
Собачка ве-ер-ная мо-я-а-а
Заво-ет у во-ро-от…
Голос у деда Степана дребезжал, порой срывался, но под красивые рулады двухрядки он ловко перехватывал срывы и забирал все выше и выше:
Не быть мне в то-ой стра-не родно-ой,
В ко-то-рой я-а-а ро-жде-он,
А жить мне в то-ой стра-не чу-жо-ой,
В ко-то-рую о-о-суж-де-он.
Слушали парни и девки тоскливую песню, затаив дыхание; подбрасывали в костер сухую траву да зеленые еловые сучья и чувствовали, что тоска дедовой песни передается и им.
А дед Степан со стоном выводил высоким голосом:
Тер-плю муче-е-нья без ви-и-ны-ы,
На-прас-но о-о-суж-де-он;
Судь-ба нес-ча-аст-ная мо-я-а
К раз-лу-ке при-и-ве-ла-а…
Оборвался дребезжащий старческий голос, и дед Степан сказал полушутя, полусерьезно:
— Ну, ладно… хватит… Дальше слова позабыл…
Молодежь вокруг костра молчала. Парни ворошили палочками уголья и подбрасывали в костер свежие картошки, а девки сидели с затуманенными глазами. Маринка Валежникова по-прежнему сидела близ Павлушки. Дуняшка Комарова забралась под полу серого армяка Еремки Козлова, а Секлеша Пупкова прикрылась полой солдатской шинели Андрейки Рябцова. Другие девки тоже льнули каждая к своему миленку. Только Параська, одиноко сидела в стороне, глотала слезы и украдкой бросала ревнивые взгляды в сторону Павлушки и Маринки. Павлушка заметил ее взгляды и резким движением отодвинулся от Маринки, делая вид, будто рассматривает Андрейкину гармонь.
Помолчал дед Степан. Посмотрел в ночную темень, в которой звенели кузнечики, крякали коростели — точно дергали ржавую проволоку, и, попросив Андрейку сыграть любимую песню, снова запел: