… И никуда не денешься от них, обложили, заразы, со всех сторон! Только в море и спасение, потому как сюда ни одна юбка за ним не сунется.
- Выручайте, морские и подземные, - попросил рыжий контрабандист, щедро выливая за борт целую бутылку хадрийского вина – гораздо более лучшего, чем то, что возил к столу лорда Эспита. – Даю вам, боги или богини, мужчины или женщины, или как еще вам угодно называться, эту жертву, чтобы провели вы путем безопасным и коротким меня, и мой корабль, и моего человека…
Сколько тысяч лет этой молитве, уже и не вспомнить. Но уж всяко поболе, чем империи и республике, вместе взятым, со всеми их колониями. Чик, когда слышит ненароком бормотание капитана, только башкой своей нечесаной трясет. Еще бы! Не эспитец он, откуда ему знать, как оно бывает, когда…
Приливной волной, окаянным девятым валом – память.
Судорогой, ржавыми цепями боли в окоченевшем теле – знание.
Выстрелом, кровью, хлынувшей из сорванного в крике горла – имя.
И ускользающая тень, лица которой, как ни пытайся, не разглядеть, голоса которой не услышать…
Келса.
А потом проступает в тумане другой силуэт, наливается жизнью, обретает плоть, лицо, голос, имя…
Лив.
Другая.
Ей проще. У нее, у Стражницы, не бывает снов. С другой стороны, зачем ей видения, когда у Лив есть Дверь, ее собственная тропа в грезы, сотканные то ли из того, что было, то ли из бреда о том, чего быть никогда не могло. Он, Берт-Лазутчик, дорого бы дал за такую Дверь, и уж у него хватило бы отваги хотя бы раз переступить ее порог. Но Лив никогда не сделает и шага навстречу тайнам, ей это ни к чему. Просто открывает и стоит на пороге, глядя в темноту. Приходит Перец, садится рядом и тоже смотрит, а женщина кладет руку на голову пса и тихонько напевает себе под нос, а чаще – просто усмехается. И не спросишь, что она там видит. У эспитцев не принято друг дружке в душу залезать излишне глубоко.
Может, потому и не одобряет Лив этой затеи добрых сограждан, что знает чуток побольше, чем они все, вместе взятые? Знает, но не говорит. Стерва. Одно слово – Стражница!
А на мурранском берегу поджидает прихода «Келсы» еще одна роковая бабенка – сестрица Наложница, которая во всех своих перерождениях суть воплощенные Соблазн и Ловкость. И что-то будет на этом проклятом островке, когда в канун Фестиваля сойдутся этакие колоритные комедианты! Трагедию нынче сыграют или фарс, как всегда?
- Эвит вот уже свое сыграл, - вслух посетовал Берт морю, потому как кроме ревущих волн и ветра никто его слышать все равно не мог. Кроме, разве что, морских и подземных. – В ящик сыграл, крысиная душонка!
А потом рыжему капитану стало не до мыслей и сетований, потому как море всерьез взялось за «Келсу», а до мурранского Дайона было еще идти и идти…
От чая похмелья не бывает, а три глотка виски и бокал белого вина, выпитые за обедом накануне, просто не могут довести человека до такого плачевного состояния, в котором проснулся Ланс Лэйгин.
Настенные часы пробили полдень, когда он с огромным трудом разлепил опухшие веки. Пол под ногами предательски качался, в голове шумело, и во рту у археолога сдохло целое стадо котиков. Лансу было плохо, очень плохо, хуже не бывает, и перед лицом столь тяжких мук померкли впечатления от ночного визита в крипту.
С десятой попытки несчастный авантюрист заставил изможденное тело встать, еле-еле доплелся до кухни и там долго пил воду из ведра, пытаясь загасить пожар в желудке.
Обитель дамы Тенар пустовала. Хозяйка и сама ушла, и будущую жертву, то бишь Верэн увела с собой. Ни записки, ни завтрака, заботливо прикрытого от мух полотенцем, Ланс не нашел, зато его терпеливо ждали тяжелые, как булыжники из мостовой, и на редкость зловонные архивы Зорких. Он смердели плесенью и старостью на весь дом, отпугивая одним своим видом самого крепкого духом взыскателя истины, не говоря уж о страдающем чайным похмельем мурранце. Сделав целых три попытки подхода к источающим тошнотворные миазмы архивам, Ланс бесславно сдался. Не хватало еще наблевать на хозяйский ковер и вконец опозориться перед Лив. Ночная сцена в крипте до сих пор обжигала то ослепляющим стыдом, то потусторонним ужасом, прорывающимся наружу бесконтрольными возгласами:
- Нет, ну я даже не хочу об этом говорить… Хотя позвольте все-таки напомнить!... Ох! Я просто не знаю, что и подумать…
Хорошо, что никто не видел, как Хитрый Ланс мечется из угла в угол в тщетной попытке обрести душевное равновесие, яростно трет ладонями небритые щеки, периодически останавливаясь, чтобы в сердцах стукнуть кулаком себя в грудь. Зритель бы точно подумал: «Чокнулся парень, умом двинулся». Но единственный свидетель - молчаливый Перец никому не скажет. Лукавая эмиссарша нарочно оставила своего пса сторожить дом, а заодно и гостя. Здоровенная, как теленок, собака решила задачу просто – улеглась на пороге, придавив своим весом дверь. А стоило Лансу подергать ручку – Перец рычал. Беззлобно, но внушительно. Мол, дорогой господин Лэйгин, я – всего лишь животное, у меня приказ «не пущать», сидите тихо, а то укушу по долгу службы.
- Перец, я все понимаю, и ты не виноват, - жалобно скулил археолог, сидя под входной дверью с другой стороны. - Но мне бы сейчас к доктору Хамнету. Или в гости к лорду Таю за стаканчиком сидра. Или хотя бы прогуляться на свежем воздухе, в доме дышать совершенно нечем. Я не сбегу, обещаю.
- Даже если бы хотели, ничего не выйдет, - ответил Перец женским голосом. – Мы отрезаны от остального мира. Даже «Келса» уплыла.
От неожиданности мурранца подкинуло на месте.
- Кто тут? – скорбным шепотом спросил он.
Слуховые галлюцинации – это плохой знак.
- Фрэн, Фрэн Тэранс, - рассмеялась младшая ведьма. – Я заказ для Лив принесла. И вам небольшой гостинец. Вы отойдите от двери, чтобы я могла войти.
Не то, что Ланс очень хотел сейчас принимать подарки, но чувствовал – любое человеческое лицо спасет его от помешательства.
Фрэн в свою очередь зашла в дом дамы Тенар с некоторой опаской. Потопталась на узком порожке, с подозрением вглядываясь в перекошенную физиономию мурранского археолога.
- Как вы себя чувствуете, Ланс? Проголодались?
И потрясла перед носом несчастного узника корзинкой, в которой под белоснежной салфеткой, расшитой бабочками, угадывались бутерброды с ветчиной, сыр, сдобные булочки и пузатенький кувшин. В другой руке ведьма держала полотняный чехол для одежды.
За Лэйгина ответил его измученный желудок - долгим скорбным бурчанием.
- Бедняжечка! – ахнула Фрэн. – Сейчас я вас покормлю! Потрепите минуточку.
Более всего Лансу хотелось выхватить корзиночку и наброситься на еду, но он сдержался. Цивилизованные люди не ведут себя, словно дикари. И будучи не просто частью цивилизованного мира, а еще и представителем ученого сообщества, Лэйгин вынужден был терпеливо ждать, пока женщина выложит на салфеточку угощение и нальет в чашку сидра.
- Угощайтесь, приятного вам аппетита, - промурлыкала ведьма.
Дважды приглашать голодного, как бродячий пес, мурранца за стол не пришлось. Куда только цивилизованность вся девалась – лопал ученый гость так, что соседи слышали, как у него за ушами хрустело.
«Хорошо хоть не чавкает и не рыгает», - думала Фрэн, тщательно следя, чтобы чашка с напитком не пустела.
Честное слово, она с огромным удовольствием провела бы свободный от мамочки час как-нибудь более продуктивно, да хоть бы на берегу посидела в одиночестве. Но пришлось отрабатывать ошибочку в прогнозе, то бишь вчерашнюю грозу. Утро и так началось с насмешек Мерерид, а потом лорд Тай на пару с Лив устроили ведьме настоящий разнос. И кабы оба не были «левыми», то в Ковен ушла бы очередная претензия, пятая по счету. Вполне достаточно, чтобы имперцы понизили тариф, а они с Мерерид окончательно скатились в беспросветную нищету. То-то мамочка бы повеселилась напоследок.
Словом, лорд и эмиссарша возрадовались ведьминой промашке несказанно, точно всю жизнь только этого и ждали. Еще бы! И за платье для новенькой не придется платить ни орика, и поганца-мурранца есть кому обиходить тоже совершенно бесплатно.
- Очень вкусно, спасибо.
- Не за что, господин Лэйгин. Ваш… э… завтрак – подарок от лорда Тая.
У Фрэн уже лицо болело от улыбок, тем паче, что на душе кошки скребли. Как, как она могла не почуять грозу? Это же самое простое! Опять же 70 эви, вложенные в швейную машинку, взывали к совести и отмщению. На материке - хоть в Вирнэе, хоть в Мурране – дорогая покупка уже трижды окупилась бы.
- Сидр очень вкусный – мягкий, легкий, - похвалил Ланс напиток. – Какой-то особый сорт яблок?
- Нет, просто хороший урожай был в прошлом году.
Кроме забродившего яблочного сока в кувшинчике имелось и кое-что другое, но милому наивному мурранцу знать о том не следовало.
- Я бы с удовольствием с вами посидела еще, но мне уже пора возвращаться к маме, - ласково ворковала ведьма. – Я оставлю платье. Передадите Лив, когда она вернется, что я укоротила его и заузила по мерке, хорошо?
- Непременно! – пообещал сытый и довольный Ланс, провожая взглядом Фрэн. И вдруг спохватился: - Погодите! Стойте! Вы не могли бы увести собаку?
- Извините, но – нет. – Ведьма беспомощно развела руками. - Перец никого, кроме дамы Тенар, слушаться не будет. Посидите тут, осмотритесь, книгу почитайте. У Лив хорошая библиотека. Счастливо оставаться, Ланс Лэйгин.
И ушла, напоследок почесав за ухом сурового пса.
А платье в чехле осталось ждать новую хозяйку.
Какая неведомая сила дернула археолога посмотреть на это платье – неведомо никому. Но Великая Мельница смолола в пыль все доводы рассудка, о том, что негоже лезть в чужие дела без спросу.
В фасонах современных дамских нарядов Ланс не разбирался, но отличить ритуальное одеяние-тунику от обычного он сумел бы и в полной темноте. Мало того, что покрой специфический, так еще и белое домотканое полотно тщательно расшито белыми же нитками: соцветиями цмина