оит у заросшей цветами канавки и глядит на них из-под полей своей островерхой лохматой шляпы. Поля шляпы повисают точь-в-точь так же, как и крыша его домика.
Вот на краю дороги серый колодец.
И вдруг Ляля видит, что рядом с колодцем лежит пустырь. Над чёрной землёй торчит чёрный остов большого дома. Как чёрные руки, висят под крышей облупившиеся, шершавые балки.
Робко чернеет дом средь зелёных полей и словно не радуется теплу.
— Отчего этот дом сгорел? — говорит Ляля.
— Как «отчего»?.. Твоя бабка пожгла! — отвечает Люда, жуя травинку, и одобрительно смотрит на обгорелый дом. — Твоя бабка — ого!
«Но это же очень плохо — поджигать дома», — хочет сказать Ляля — и не решается. Она понимает по Людиному «ого!», что здесь поджигать дома считается отчего-то очень хорошо.
Издалека виднеется жёлтая камышовая крыша. Какая-то ползучая зелень обвила её до самых труб. Митрич правит прямо в ту сторону и вдруг круто осаживает лошадей. Телега, дёрнувшись, останавливается.
— Приехали, — говорит Митрич. — Вылезайте!
Как томно ногам после долгой езды! Что-то тягучее, колкое, щекоча, бежит от пяток к затылку. В ушах гудит. Всё хочется ехать, ехать и ехать.
— Приехали! — кричат из дома с большой камышовой крышей. — Бухгалтер приехал!
Из дома сейчас же выходит какой-то старик. Он одет в синий китель, как Лялин папа, и чёрные узкие брюки. На руке у него колечко. Он босой.
— Эх, Лукич, Лукич! — укоризненно говорит бухгалтер и причмокивает губами. — Эх!.. Срываешь, старик, доставку. Почему не поставил в рыбкооп виноград?
— Вспомнили-таки наконец, — хитро отвечает старик. — А я жду, чи вспомнят, чи нет…
Бухгалтер, сердито хмурясь, входит в избу. За ним семенит босой старичок.
Девочки остаются одни посреди дороги.
Выскакивает из лужи гусь и отряхивается. Вразвалочку проходит гусыня с жёлтыми гусенятами. Потом бегут два маленьких жеребёночка. От полей пахнет сладким: то ли дождём, то ли пылью, то ли скошенным сеном.
— На виноградник что-то охота, — говорит Света.
И, будто подслушав это, выходит из дома босой старичок и за ним бухгалтер.
— Пошли, детвора! — говорит старичок. — Поглядите виноградник. Не бывали ещё на самом на винограднике?
— Не бывали, — говорит Света.
Все идут от дома гуськом по узкой тропинке. Проходят большое поле, усаженное арбузами. Проходят другое поле, усаженное помидорами.
Лялю хватают за платье жёлтые маленькие колючки.
Высоко над полем, на вбитых в землю шестах, висит, как будто под самым небом, какая-то будочка.
Это сторожка.
Свесив ноги, сидит в сторожке мальчишка в красноармейской шапке.
— Сторожев сын! — говорит Света. — Живёт на самом на винограднике. — И она вздыхает.
Так вот он, «Сам виноградник»!
Справа и слева тянутся коридоры и коридорчики с расчищенными дорогами. Стены тех коридоров — кусты и кустарники, подхваченные хорошо натянутой проволокой. По дорогам ходят босые девушки с садовыми ножницами. Они стригут виноград и складывают его в большие корзины.
На весах стоит виноградарь и смотрит туда и сюда.
Один глаз у него побольше другого, и лицо от этого у виноградаря очень хитрое.
— Девки, — говорит виноградарь, — угощайте гостей.
— А хай берут! — говорят девушки.
Они сразу приносят откуда-то огромную деревянную чашку — такую, в которой дома стирают бельё. В чашке горой лежит виноград.
— Нажимай, детвора! — говорит бухгалтер и отворачивается.
Жарко… Присев на весы, в рое мошек и мух, толкая друг друга ногами, девочки отрывают от виноградных гроздей большие холодные ягоды. Ягоды словно покрыты испариной.
Далеко за виноградником слышится гул, протяжный, долгий и тонкий звон.
Это лето гудит вокруг. Гудит тишина. Земля, подсолнухи, рельсы, птицы и мошки…
Словно стеклянные, глядят на Лялю из зелёных кустов желтоватые ягоды винограда. На них мельчайшие капельки, будто ягоды запотели от чьего-то дыхания.
Ляля встаёт с весов, осторожно идёт по жёлтой дорожке, садится на корточки у куста и указательным пальцем трогает виноградную кисть.
— Эту, чтой ли, хотишь? — говорит какая-то девушка, наклонившись над Лялей. — Вот эту тебе интересно?
Девушка взмахивает садовыми ножницами. Из куста вываливается тяжёлая кисть.
— Чего глядишь? — говорит девушка. — Видишь, что режу, — значит, держи!
Ляля оглядывается и смотрит на девушку. Тут она замечает, что лицо у девушки почему-то вымазано извёсткой, как будто бы она клоун.
— Ты чего смотришь? — смеётся девушка. И видно из-под извёстки, что лицо у неё краснощёкое, а зубы белей извёстки. — Тебя, что ли, тоже помазать мазилкой, чтоб солнце не напекало?.. Ой, кукла!
Девушка смотрит на Лялю, на её тощие ноги, торчащие из-под короткого платья. Смотрит на Лялины узкие туфельки.
— Ой, кукла! — говорит девушка, кладёт в карман садовые ножницы и берёт Лялю на руки. — Может, хочешь кавунчика или огурчика? — говорит она Ляле на ухо.
— Спасибо, я не хочу, — говорит Ляля.
— Ой, куклу, куклу несу, — говорит девушка, измазанная извёсткой, и громко смеётся, — ой, кукла, глядите!
Девушки со всего виноградника обступают Лялю.
— Ты чья дочка́? — говорят они.
— Я ничья, — говорит Ляля.
— Она Сущёва, Сущёва дочка́! — кричит Света. — Варвары Степановны, бригадирши, внука…
Девушки переглядываются.
— О, сущёвская! — говорит одна.
А Ляля сидит наверху, на руках у девушки, вымазанной в извёстке, и смотрит на виноградник. Сверху ей виден весь виноградник, со всеми его коридорами и коридорчиками. Ей видны кусты молодого сада, примыкающего к винограднику. Ей видны огромные жернова с деревянной ручкой. Какая-то женщина крутит ручку. Вместе с ручкой крутятся жернова. В ведро вытекает сок винограда, а рядом стоит деревянная бочка в обручах.
«Как тут хорошо! — словно прислушиваясь к чему-то, думает Ляля. — Какая бочка большая, как пахнет славно, какие красивые зубчатые листочки!..»
По винограднику ходит бухгалтер. За ним семенит босой старичок и бредёт виноградарь. Он глядит на свой виноградник и отчего-то хитро улыбается.
«Хорошо бы тут, жить, вон как тот мальчик в сторожке! — думает Ляля. — Ходила бы я по коридорчикам, подстригала бы виноград».
Небо красное. Солнце проводит чуть видимую светящуюся полоску далеко, за широко раскинувшимися полями.
Чаще становятся тени. И вдруг зажигается в ярком луче виноградная кисть. Свет бежит сквозь каждую её ягоду.
Ягоды светятся, как малюсенькие фонарики с зажёгшимися изнутри свечами.
Потом они гаснут. Красное небо заливает последней красной краской куст на дорожке.
— Пора! — говорит бухгалтер.
И все возвращаются к дому, где живёт хозяин — Лукич.
— Заночевали бы лучше, чем в темень гонять, — говорит, останавливаясь у дома, Лукич.
— Ну-ну, — отвечает бухгалтер, — какая такая темень! Светлый день на дворе.
Он садится на телегу. Девочки тоже садятся на телегу.
— Да ты ж того, хоть сколько-нибудь погоди! — кричит Лукич. — Чуть было не позабыл, голова садовая!..
Он вбегает в дом и выносит оттуда корзинку, прикрытую сверху большими листьями.
— На вот, бабке своей отдашь, — говорит он Ляле. — Пусть поглядит, какой урожай. Скажешь, гостинец от кума, от Лукича.
— Спасибо, дядя, — отвечает Ляля и осторожно берёт корзинку из больших загорелых рук.
— Эх, ты! — говорит Люда шёпотом. — А ещё городская!.. Какой он тебе «дядя»? Он же вам чужой — значит, «дяденька»!
Ляля ничего не отвечает и, осторожно приподняв большие листья лопуха, заглядывает в корзинку: между пушистыми листьями нежно светятся прозрачные ягоды винограда.
Телега трогается.
Медленно, словно нехотя, катит она по освещённой последними лучами красной дороге. Вдоль дороги стоят кусты. Цветут маслины.
Далеко-далеко по широким полям бегут другие, незапряжённые лошади. На передней сидит мальчишка с большой хворостиной.
Солнце скатывается всё ниже.
Теперь только узкий кусочек солнца торчит над закраиной поля.
Нежно гикая, догоняет маму-лошадь маленький жеребёночек. Он заблудился. Жеребёнок кричит «и-и» и скачет по мягкой траве на нетвёрдых и тонких ножках.
«И-и», — задрав узкую морду кверху, кричит жеребёнок.
«И-и», — отвечает лошадь.
Темнеет. Темнеет. Совсем темно.
— Дядь, а дядь! — спрашивает у бухгалтера Света. — А это правда, что в поле волчица живёт?
— Чего? — говорит бухгалтер и вздрагивает: он задумался. — Волчица? Да, безусловно. В поле живёт волчица. А ты как думала?
Посреди поля машет длинными рваными рукавами большое пугало. На него надета шапка-зюйдвестка.
Зажигаются в небе звёзды. Темны поля. Не видно подсолнухов и кукурузы. Горят своим тусклым светом в тёмной траве светляки.
Телега катит по тёмной, широкой, длинной дороге…
Девочкам холодно. В поле темно.
Долго катит телега. Девочки дремлют, прижавшись друг к другу. Дремлют бухгалтер и конюх Митрич.
Ляля тоже дремлет. Ей мерещится кум Лукич с разросшейся, словно поле, садовой головой. Из его головы, завиваясь, растут травинки. В траве желтеет ромашка…
Ляля вздрагивает и просыпается.
Вот крайние хатки бабушкиной станицы.
Она светит из темноты целой цепью неровных огней. Белеют стенами первые хатки. Сквозь марлевые занавески в окошках виден жёлтый свет электричества.
— Вон твой дом, гляди! — говорит Света.
И Ляля видит раскрытые ставни бабушкиного дома. Кто-то ходит по комнате. На занавеске мелькает тёмное. Это тётя Сватья. Калитка заперта на задвижку.
Услышав стук, выбегает из будки Тузик и, печально склонив набок мохнатую морду, длинно и жалостно лает.
— Остановитесь, пожалуйста, дяденька! — говорит Ляля. — Вот бабушкин дом.
— Осаживай! — говорит бухгалтер.
— Спокойной ночи, — говорит Ляля, забирая с телеги бабушкину корзинку. — Спасибо, дяденька.
— Ишь ты, стало быть, хорош виноград? — усмехается Митрич. — Ягода!