— Папочку моего? — спрашивает Ляля.
— Его самого! — соглашается тётя Сватья. — А потом на креплении от чердака прибился к берегу старший, Иван. Окоченел весь, аж синий стал, а всё ж таки дышит, живой, стало быть.
Ну, а потом уж выбросило на берег, деточка, и дедушку твоего и утоплую малолетнюю Катерину… Дочиста всё обглодало море… хату снесло и снасти сгубило… Не на что было бабке твоей, поверишь ли, голубок, и покойничков схоронить.
Тётя Сватья оглядывается, встаёт с табуретки и распахивает окошко.
Она покачивает головою и словно к чему-то прислушивается.
Ляля тоже встаёт со скамейки, подходит к тёте Сватье и выглядывает в окно из-под её руки.
Не узнать широкой дороги бабушкиной станицы. Дождик полил дорогу, замесил на ней глину и пыль. Ляля слышит, что по краям дороги булькают лужи. Они соединились друг с дружкой длинной цепочкой.
Дождик капает прямо в лужи. Ляле видно, что лужи рябые от дождика. Ей слышно, что лужи булькают. Из-под заборов стекают мелкие ручейки и, соединившись друг с дружкой, бегут в канавы.
У домов, что стоят повернувшись окошками к морю, громко хлопают ставни. Над их крышами, наклонившись к самой трубе, свистят деревья. Они то сгибаются, то выпрямляются. Они хлещут воздух: хю-исть!.. хю-исть!..
Что-то большое бьётся внизу под скалой, ударяя в берег и глухо, протяжно, тоскливо воя.
Прикрывшись клеёнками и платками, бегут по дороге какие-то люди.
«А страшные сказки про море умеют в станице у бабушки», — думает Ляля и тянет тётю Сватью за рукав:
— Ну, а что было дальше, тётя Сватья?
— Дальше-то? — словно проснувшись, переспрашивает Сватья. — А на чём я остановилась, ладненький?
— Как не на что было схоронить, — говорит Ляля.
— Да-да!.. — Захлопнув окошко, быстро досказывает Сватья: — А то было, милок ты мой, что пошла твоя бабка по мокрой земле, по сырой дороженьке правды какой искать у людей, у рыбопромышленника, на которого дедушка, значит, жизнь свою положил.
Да где там… До бога-то, деточка, высо́ко, до хозяина далёко… Видно, в город утёк.
Возвратилась бабка ни с чем и видит: народ стоит на песку, близ утоплых. Всё больше казачество. В шапку деньги кидают. Глядит твоя бабка на эту картину и словно не видит.
Бабы кругом, ясно дело, плачут… Конечно, море… оно нас и поит и кормит, оно нас и погребает…
— А что потом? — говорит Ляля.
— Что ж потом? — отвечает тётя Сватья, вставая. — Много всего было потом. Вдовья доля, милок, нелёгкая. Сперва ни дома, ни снасти, ни помочи…
Тут кто-то крепко-крепко стучит в окошко согнутым пальцем. Ляля вздрагивает и хватает за платье тётю Сватью.
Тётя Сватья подходит к окошку. В саду стоит тётя Фрося с накинутой на голову клеёнкой. На ногах у неё мужские резиновые калоши.
Тётя Фрося машет руками, показывая на дорогу и убегает.
— Я сейчас, голубок, — тихим голосом говорит Сватья. — Вот тебе вся еда на столе… Я разом… Разом, коток…
Накинув на голову шерстяную косынку, тётя Сватья выходит на залитое дождём крылечко, проходит, скользя, по мокрой дороге.
Её старинные резиновые калоши с ушками словно тонут в мягкой, жидкой грязи. Частый дождик хлещет тётю Сватью. Её шерстяной платок развевается по ветру. Вот обежала заборчик. Вот остановилась и стукнула в чьё-то окошко. Вот проскользнула в своих калошах до крайней хатки, махнула кому-то рукой… и пропала.
Пусто в окошке. И в доме пусто. В доме только Ляля и ветер. Ляля смотрит на дождик, а ветер гудит в трубе.
Ляле страшно, тоскливо.
Она надевает мокрый полупальтик и, оглянувшись, бежит прочь из бабушкиного дома.
На улице лужи и дождик. Ляля стоит одна посреди дороги. Она видит, что из-за угла выбегает какая-то женщина.
Женщина идёт к берегу. Подумав, Ляля идёт вслед за ней, тоже к берегу. Она спускается по мокрому обрыву, скользит по мокрой глине, падает…
На берегу очень много людей. Тут старики, старушки, ребята, рыбаки и усатый председатель.
А Ляля одна. Она стоит в сторонке, в своём мокром, грязном полупальтике, и с моря дует ей в лицо большой ветер.
На волнах белые гребешки. С гулом и грохотом стучится морю о землю, словно колотит о берег огромной, мокрой, тяжёлой рукой.
У Ляли кружится голова, в ушах шумит, в глазах мелькает серая рябь.
За крутыми волнами не видно сизой полоски берега. Его тоже, наверно, совсем залило водой.
Вода дымится, она просачивается сквозь гальку. В воздухе носится солоноватая белая пыль.
Тут Люда, Света и Ляля сидели недавно на камешке. Камня нет.
Вон там стояла землечерпалка. Нет больше землечерпалки.
Вон там торчал из воды камыш. Затопило камыш.
Всюду, всюду вода…
Вода гудит. У неё нет голоса. Она ревёт, как стадо коров. Она мычит так гулко и страшно, как будто грозит кому-то.
Всё у́же краешек берега. Всё больше моря. Всё меньше земли.
Люди стоят, прижавшись к скале, и смотрят в воду.
— Сказала, не ходи — и не ходи!.. — говорит какая-то старушка. — Так нет же, пошла! Всю душу из матери вынула!..
Когда старушка говорит про мать и про душу, Ляля начинает плакать. Она вспоминает, что стоит одна на чужом, мокром, холодном берегу, что в толпе не видно даже тёти Сватьи, а что у всех здесь мамы… Она плачет всё громче.
— Ну ладно, молчи, молчи! — говорит наконец какая-то тётенька. — Дитё, конечно, за бабушку убивается. Вполне понятно…
Тётенька вытирает Ляле лицо кончиком своей косынки. И оттого, что кто-то её пожалел, Ляле становится ещё горше.
Она плачет так громко, что все оборачиваются. Она теребит рукав полупальтика и говорит, как та старушка:
— Всю душу вынули!
Усатый председатель оборачивается и сразу узнаёт Лялю.
Он подходит к ней, садится на корточки и показывает «козу бородатую».
Ляля отворачивается и плачет.
Тогда председатель говорит:
— Ну, полно, полно! Не впервой, не потонет твоя бабушка. Не в таких штормах бывала. Такое уж наше дело рыбацкое, что ж плакать. За бабкой твоей никто не пропадал. Всех на берег выведет… Не плачь, дочка! Ишь ты, соломинка!.. До чего ж убивается! А в море и так, чай, много воды солёной. — Наклонившись к Ляле, он бережно обтирает ей нос шершавой рукой. — Не плачь, коток! Куда надо, так дадено знать и без слёз твоих. Даже в центре, в райкоме, идёт большое волнение… Если будет надобно, так полетит над самым над морем самолёт «У-2», чтоб бабку твою сыскать… Сам сяду, сам стану глядеть. Нам, детка, каждый рыбак дорогонек. У тебя вон бабка, а у меня их в море вон сколечко! — Он широко разводит руки. — И четверо, зёрнышко ты моё, сыновей…
Председатель берёт Лялю за руку. Лялиной руке становится теплей, совсем тепло. Она крепко держится за его большую руку и прижимается головой к его кожаной тужурке. Ляля смотрит на море и на пушистые добрые усы председателя. А море окатывает его резиновые сапоги и брызжет пеной на Лялины новые тапочки.
— Ну ладно, дитятко, ладно, — говорит председатель осипшим ласковым басом. — Ладно, сейчас придёт твоя бабушка. Вон даже катер в море за ней послали… Придёт, придёт твоя бабушка…
И Ляля понимает, что все, кто здесь на берегу, все эти люди кого-то ждут. Один — папу, другой — маму, а третий — дочку. И всех, всех этих людей должна привести назад её бабушка. Она узнаёт в толпе даже того рыбака, который сказал, что его оговорили бабке и положили живого в гроб. Он смотрит в море, глядит вперёд, прижав козырьком ко лбу ладонь, и говорит: «Мда…»
— Что за дитё? — спрашивает рыбак, увидев, как Ляля жмётся к председателю. — Не припомню что-то…
— Варвары Степановны внука, — отвечает тот. — Константина дочка. Из Ленинграда к бабке в гости приехала.
— Так, так, — говорит рыбак и смотрит на Лялины новенькие тапочки. — Ишь ты, вся исплакалась! — говорит он вдруг. — Видно, любит, жалеет бабку… Придёт твоя бабка. Ты даже в уме не держи чего худого. Не бывает, чтоб не пришла. Она у нас самый ведущий бригадир. Знаешь какой? Во!!
Рыбак садится на корточки и показывает Ляле свой коричневый большой палец.
Ляля смотрит на его палец и молча глотает слёзы.
«Не придёт моя бабушка, — думает она. — Бабушка не придёт».
«Схорони меня, внученька, на Есенской косе, — вспоминает Ляля. — Там мои деды спят, там и мне, рыбачке, лежать пристало».
И вдруг, как будто отхлынув от ног, от берега, стучит ей в сердце большая волна: бабушки нет!.. Не вернётся бабушка. Как же так? Как же так не вернётся?.. А кто же скажет, чтоб ей расчесали косы?.. «Кто эта девочка?» — спросят на винограднике. «Это внука Сущёвой, — ответит Света. — Варвары Степановны, бригадирши, что в море потонула».
Как так потонула?.. Да как же?.. Да что ж такое?..
Ляля стоит, растопырив руки, и глядит на свои тапочки. Она хочет вздохнуть и не может.
А кругом уже совсем темно. Ляле видно, как в море, далеко за волнами, мигает большой белый глаз. Это маяк. Он указывает рыбакам путь, чтобы не блуждали по морю.
Люди приносят на берег фонари. Но свет фонарей не освещает моря, а только мелкую гальку на берегу.
Ляля вспоминает про то, как бабушка на цыпочках уходила из дому, как велела Сватье расчесать ей косы…
А вчера вот так же, наверное, стояла бабушка на берегу… «Где моя внука?» — думала бабушка и долго ходила по саду и по скале и кричала: «Оленька, Оля!..»
А Ляля гуляла по винограднику и ела там виноград.
Луна взошла, а бабушка всё ходила одна по станице, ступала по пыльной дороге своими большими ногами в жилках.
Она ходила одна по станице, а люди заглядывали ей в лицо и говорили: «Ну ничего, ничего, Степановна, прибежит твоя внука». Только бабушка им не верила. Когда стало совсем темно, она зашла в пустой дом и стала глядеть в окошко.
Тузик выл на своей цепи… Может быть, бабушке захотелось плакать. Может быть, бабушка даже заплакала бы, если бы не была бригадиршей. Бабушка, наверное, долго смотрела в окно. К сердцу ей подкатывала волна, и бабушка думала: «Что же это, да что ж такое… Где моя внука, Оленька?..»