— Навыкнет! — говорит бабушка.
Латыш свистит и машет рукой.
— Жди! — говорит он. — А тут путина!
Надя начинает тихо всхлипывать.
Бабушка минуту глядит на неё через плечо, а потом опять поворачивается к Латышу:
— Лень нового человека обучить? Неохота?
— При чём тут неохота! — отвечает, смутившись, высокий и не смотрит на бабушку. — Но поскольку звено образцовое, добилось знамени…
Все молчат. И вдруг председатель срывается со скамейки.
— Переходное! — кричит председатель. — Знамя-то переходное! Может, ещё и отдать придётся…
— Не примут они меня, — хнычет Надя. — Ни за что не примут!
— Заладила! — шёпотом говорит бабушка. — Как так не примут! А ты не жди, чтобы приняли, сама иди! Остаёшься в звене — и всё. И чтоб больше мне не было этого разговору. Ясно?
Все молчат. Латыш, который не хочет принять Надежду в своё звено, неловко топчется возле бабушкиной скамейки. Бабушка смотрит на него неодобрительно.
— Ну, чего ты? Чего? — говорит она. — Землю насквозь протопчешь… Вот поеду ужотко станы доглядывать, сразу увижу, как вы там хозяйствуете.
— Когда ожидать, скажете? — спрашивает Латыш.
— Ожидать меня нечего. Когда прибуду, тогда и прибуду!.. Слышь, хозяйка моя, — поворачивается она к тёте Сватье, — собирай меня. Завтра по холодку и пойдём.
— Бабушка, — вдруг говорит Ляля, — а можно и мне с тобой — по холодку?..
Все поворачиваются к ней.
— Что ты, Ляля! — говорит мама. — Разве можно…
— А чего ж нельзя? — отвечает бабушка. — Худого не будет. Хочет дитё поглядеть, как люди живут, как дело делают, — пусть поглядит.
Мама легонько покачивает головой. Видно, ей не очень нравится, что Ляля хочет ехать с бабушкой по холодку, но спорить она боится.
А бабушка словно ничего не замечает. Она ласково похлопывает маму по плечу и говорит:
— Спой, чтой ли, Зинаида.
Все как будто просыпаются.
— Спойте, голубушка Зинаида Михайловна! — говорит председатель.
— Спой, Михайловна! — просит молодая рыбачка.
«Так она сразу и спела! — думает Ляля. — Увидите, что сейчас будет…»
Ляля знает, что дома мама поёт только «вокализы», то есть «о-о-о, а-а-а» и другие буквы. Она артистка театра Кирова и поёт настоящие песни только на концертах.
Но с бабушкой мама не спорит. Она на минуту задумывается, потом говорит: «Хорошо, попробую», — и поёт.
Воздух дрожит над мамой…
Ляле кажется, что мама ушла далеко и больше о ней не думает. Ей хочется дёрнуть маму за платье или сказать, что ей холодно.
А мама словно летит куда-то, сидя на бабушкиной скамейке. При свете луны Ляле видна мамина голова. Голова у мамы откинута. На белой шее бьётся жилка. Глаза, не мигая, смотрят вперёд, на дорогу. Из открытых маминых губ летит в темноту большая, широкая песня. Она словно очерчивает в темноте светящийся круг, как падающая звезда…
Нелюдимо наше море,
День и ночь шумит оно… —
поёт мама низким, грудным голосом.
В роковом его просторе
Много бед погребено.
Властно тревожит ночную тишину мамин голос.
Ляле становится грустно, и хорошо, и больно, и жалко чего-то. Чего ей жалко?
«Папа!» — вдруг вспоминает Ляля, и в носу у неё щекочет.
…Вот она в кровати. Проснулась. Ей хочется спать.
— Вставай, доця! — говорит папа.
Она начинает посапывать и притворяется, что спит.
— Лялик, ты слышишь? — осторожно говорит папа. — Ну, протяни мне хоть ножку, я туфельку надену.
В полутьме комнаты ей виден наклонённый над её ногой папин гладко расчёсанный щёткой, сияющий затылок. Он натягивает ей чулочки, надевает туфельку и, став на колени, осторожно и нежно пытается её застегнуть.
У папы такие большие руки!
…Один раз, когда папа, мама и Ляля пошли в воскресенье в «Народный дом» покататься на американских горах, папа вдруг заметил, что люди лупят изо всех сил в какой-то кружок и проверяют, как сильно кто может ударить.
Тут папа сказал: «Подождите минуточку!» — заплатил пятьдесят копеек и тоже ударил в кружок.
После этого никто уже ничего не мог проверять, потому что папа сломал кружок.
Все сбежались смотреть на папу. И, уходя из сада с мамой и Лялей, он прятал в карманы кителя свои сильные, загорелые, добрые руки с аккуратно подстриженными ногтями, будто стыдился их…
Смело, братья! буря встанет!.. —
поёт мама. И что-то тонко и нежно переливается в мамином горле.
…Раньше, когда-то очень давно, когда Ляля была совсем маленькая и папа ей говорил про корабль, на котором плавал, что «любит свою посудину», Ляля думала, что папа и в самом деле плавает по морю на какой-то посудине.
Она думала, что он, крякнув, садится в большую суповую миску и плавает в миске по морю… Ему скучно и холодно. Он сидит, весь скорчившись, внутри посудины, которую очень любит, смотрит на небо и скучает…
Но теперь Ляля уже давно выросла. Она знает, что папа плавает вовсе не в супнике, а на большом пароходе по большому морю…
Крепнет ветер, зыбь черней… —
поёт мама.
…А когда Ляля только что родилась, папа купил ей красненькую коляску. Он шёл по городу с этой коляской и всё ждал, что кто-нибудь спросит: «Кому это колясочку купили, гражданин?»
Но никто его не спросил.
Тогда он накупил пирожков с вареньем, конфет в кулёчках и пряников и уложил всё это в коляску, а когда подошёл к своему двору, то стал раздавать ребятам подарки.
— От дочки вам, от моей Ляленьки! — говорил папа.
Грохоча колёсиками коляски, он тащил её вверх по лестнице на шестой этаж.
На шум открывались двери в парадном.
— Извините, пожалуйста! — говорил папа, раскланиваясь с соседями. — Это для нашего первенца… Мне поначалу, конечно, хотелось больше мальчика, но и девочка ничего…
Вся лестница поздравляла папу. Все говорили, что это и в самом деле совсем ничего, что Ляля не мальчик; что это даже немножко лучше, что Ляля девочка. А одна старушка сказала, что Ляля будет папиным утешением на старости лет.
— Благодарю сердечно, мамаша! — ответил папа, раскланиваясь, и так крепко дёрнул коляску, что от неё отлетело одно колёсико.
С тех пор его так часто дразнили этим колёсиком и так часто рассказывали про то, как папа сломал коляску, что Ляле стало казаться, будто она видела это собственными глазами…
Будет буря, мы поспорим
И помужествуем с ней… —
так протяжно, так красиво поёт мама, что Ляле хочется не то смеяться, не то плакать.
«Да — тебя дразнят!.. Дразнят… — думает Ляля, слушая грустную песню. — Тебя, такого сильного, такого смелого!.. Подумаешь, колёсико!.. Папа!» — думает Ляля. И в носу у неё щекочет.
— А вот они едут все трое в машине. Это папа их отправляет к бабушке.
Ему жаль расставаться с мамой и Лялей. Он только что воротился из дальнего плавания.
Но Ляле надо в деревню — поправляться у бабушки-бригадира после скарлатины с осложнением на оба уха, — а маме надо проводить Лялю к бабушке и ехать дальше — в Сочи, петь на летних концертах для отдыхающих…
— Приготовьте билеты, — сказал им какой-то человек в белом кителе, когда они подъехали к аэродрому.
Папа приготовил мамин и Лялин билеты. Билеты сейчас же отбили печаткой, и мама с папой и Лялей пошли по дорожке вперёд.
Когда все люди подошли к забору перед самолётом, человек в кителе зашёл за забор, пропал, а потом, выскочив оттуда, крикнул высоким, острым голосом:
— Попрошу подготовиться, попрошу подготовиться к посадочке.
Все подготовились к посадочке: начали прощаться.
Папа поставил у забора мамин и Лялин чемодан, наклонился к маме и быстро зашептал:
— Ты, Зая, передай привет, скажи, что всё хорошо… Ну, в общем, сама знаешь… Скажи, что под осень я непременно буду… А главное, Зая… — И тут лицо у папы стало виноватое. — Главное, Зая, ты как-нибудь так… ну, сама понимаешь… Всё ж таки пожилой человек. Может быть, и отсталый немножко, с предрассудками. Старость…
— Понимаю, понимаю, — сказала мама, прищурила глаза и тихонько положила папе на плечо руку. — Боишься, что жена не понравится матери? Говори прямо!..
— Ну, как это возможно? — сказал папа и, улыбнувшись, взял маму за руку. — Ляленька, — сказал папа, ещё не оторвав от мамы глаз, — слушайся бабушку! Бабушка почтенный человек — кавалер ордена Ленина.
И вдруг он наклонился к Ляле совсем низко, к самому лицу её, и сказал:
— Люби бабушку, люби! Она старенькая. Приласкай бабушку…
Так он сказал Ляле, а в это время открылась у забора калитка.
Все бросились к калитке. Первой вынесло в открытую калитку маму, потом Лялю, потом папу с чемоданом.
К самолёту папу не пустили. Сказали:
— Останьтесь, останьтесь, провожающий!
Папа остался.
Оставшись, он подхватил Лялю на руки, прижал к себе, закрыв глаза.
Было больно, но Ляля решила уж потерпеть.
Папа осторожно и быстро целовал её глаза, щёки, шею, прижимался головой к её пелеринке.
— Посадочка, посадочка! — сказал папе человек в белом кителе.
И мама с Лялей сели в самолёт…
…Нас туда выносят волны —
Будем твёрды мы душой!
Мама кончила петь.
Похвалив маму, все вокруг задумчиво, будто нехотя, умолкают. Словно ждут, чтобы мама запела опять, или прислушиваются к той песне, которую мама уже допела.
И вдруг из-за тёмных плетней показываются две маленькие фигурки.
Первая — тощенькая, высокая, с острым личиком. Вторая — круглая и короткая; она катится следом за высокой.
— Вы будете Лялина мама? — говорит высокая девочка.
— Да, я буду Лялина мама, — говорит мама.
— Так это вы спивали? — говорит Люда.
— Да, это я пела, — говорит мама.