Солдат увел меня с собой.
Оставил меня под надзором в покинутом еврейском доме. Ушел и вернулся еще с двумя евреями, сильно побитыми, и опять ушел. Так постепенно он натаскал 13 человек старых и молодых, были и 2 женщины.
Наконец, вспотевший от усталости, он развалился в удобной позе на стуле и, закурив папиросу, спросил нас:
— А вы сегодня чаю еще не пили?
И сам же ответил:
— Ничего, я вас напою сырой водой.
Докурив папиросу, он в сопровождении солдат вывел нас на улицу.
Скомандовал стать по два.
— Шагом ма-а-рш! — повел нас к реке.
Нам приказал петь.
Они зорко следили, чтобы мы достаточно громко пели и заставляли идти в ногу, побуждая к этому нагайками. Среди нас были 2 пожилые женщины и старик свыше 70 лет. За нами бежали крестьянские ребятишки с веселым визгом и радостными возгласами. Мы стали просить бандитов освободить женщин и старика, так как они плачем, воплями, частыми падениями от усталости и страха так действовали на нас, что у нас мутилось сознание.
Они согласились освободить женщин только.
Но старика продолжали гнать.
Пришли на берег.
Старший поставил нас в ряд по старшинству, так что старик оказался первым, а мальчик лет 15 последним. Старший объяснил, что первым бросит в реку старика.
Чтобы не видал, как друге купаются.
Мы готовились к смерти.
Солдаты уже готовились приступить к работе, но один из них увидел, что кто-то машет платком, приближаясь на велосипеде.
Это был атаман Ковалюк.
Он отозвал старшего в сторону и стал просить его освободить нас
Тот долго не соглашался, но, наконец, уступил. Нас повели обратно в город. Приближаясь к базару, заставили петь солдатскую песню «Чубарики».
Потом освободили.
Квартиру я застал разгромленной и узнал, что за наше освобождение было внесено 4000 рублей.
25. «Яблочко»
12-го мая стали появляться на улице Умани группы повстанцев. Они преследовали проходивших, главным образом, евреев. Один из повстанцев, молодой парень, завидев проходившую через улицу барышню-еврейку, стал нагонять ее, держа в руках раскрытый нож.
Догнал.
Ударил ножом по лицу, потом в бок.
Она упала.
…Состав повстанцев был весьма разнообразен, начиная от подростков и кончая седобородыми стариками.
Наш дом окружили со всех сторон и подвергли жестокому обстрелу из винтовок.
Я бросился к телефону.
Просил коменданта оказать помощь.
Он ответил:
— Раз обстреливает повстанец, то беспокоиться нечего.
Еще звонили, теперь ответили:
— У вас засели большевики.
Обстрел дома, как потом я узнал, был вызван тем, что в одном из флигелей помещался большевистский жилищно-реквизиционный отдел.
Я опять звонил.
Ответили:
— Обратитесь к командующему восьми сел.
Тем временем со двора неслись душераздирающие крики и вопли мужчин и женщин, слышалась площадная ругань, звуки ударов.
Кто-то нервным голосом кричал;
— Поведите меня к директору банка, он русский человек, он скажет, что я не комиссар, что я не причастен…
Это был жилец, служащий банка, русский. Его убили.
Слышалась команда: Раз… два… три…
Команда смешивалась со звуками распеваемой частушки:
…Яблочко,
Куда ты катишься…
И самое командование на мотив того же «яблочка».
А затем раздался залп.
…Вопль людей…
Я снова бросился к телефону.
Комендант ответил:
— Лично приеду.
Но не приехал.
Крики и выстрелы продолжались до ночи. Вечером постучали в дверь.
Я открыл:
— Зайдите все.
Была полна лестница повстанцев. Старший спросил:
— Не звонил ли я к коменданту, и, получив утвердительный ответ, приказал повстанцам уйти, а сам зашел в квартиру только с двумя. Произвел обыск, ничего не нашел и сказал:
— Спите спокойно.
…У вошедших с ним солдат руки были в крови.
26. У стенки
Когда повстанцы вошли в Умань, в нашей квартире собралось очень много людей, — женщин, мужчин и детей. Вошли люди с винтовками, в фуражках с перевернутыми назад козырьками.
— Большевики есть?
Затем спросили оружие.
На отрицательный ответ раздалась площадная брань. Не может быть, чтобы у жидов не было оружия… знаем мы вас жидов, знаем ваши жидовские махинации! Набросились на квартиранта.
— Ты комиссар?
Забрали в отдельную комнату и долго жестоко избивали. Это обвинение они предъявили почти каждому мужчине, находившемуся в комнате, и кричали:
— Мы вам покажем коммуну!
Затем всех вывели во двор.
По дороге били, не отличая мужчин от женщин, взрослых от детей.
Скомандовали:
— К стенке!
Затем отделили женщин и детей.
Предчувствуя недоброе, мы умоляли взять у нас все, что угодно, только помиловать наших…
Раздалась команда:
…Раз… два… три…
На наших глазах убили наших родных и знакомых. Спасся только мой шурин, убить его помешала моя сестра, жена его. Она бросилась на шею убийцы.
…И пуля угодила в нее…
Когда везли ее в больницу, по дороге кричали:
— Жидов спасать не дадим!..
…Умерла в больнице.
27. По-хозяйственному
Когда к нам в Дубово вошли повстанцы, в дом мой явилось несколько солдат, за которыми следовали двое порожних подвод. Они принялись постепенно хозяйничать. Забрали все, что попадалось им в глаза, и то, что было заперто. Вещи они укладывали спокойно и хозяйственно на подводы. Забрали всю посуду, ножи, вилки, наволки из подушек и подушки, даже мою старую и наполовину негодную корзинку для белья. Из ушей моей девочки вынули серьги. У меня сняли кольца, когда уже комнаты опустели, потребовали у меня спичек и свечей, пошли вместе со мной на чердак. Все вещи, которые я там спрятала, тоже забрали.
Потом даже попрощались.
И уехали.
28. Десять розог
У меня в Дубове аптека.
Зашли повстанцы, потребовали денег, один из них, указав пальцем на моего старшего сына, заявил:
— Я этого коммуниста убью.
Я крикнул:
— Убей меня!
Он спокойно ответил:
— Раньше убью его, а потом тебя.
И ударил его по голове обнаженной шашкой.
Сын мой упал, как подкошенный.
Мы пытались крикнуть о нашей горести, я и моя жена, но нам было заявлено, что если мы хоть пискнем, будем приколоты. Убийца, видя, как сын мой агонизирует, бросился к нему с тем, что бы доколоть, но раздумал и вложил шашку в ножны. В аптеку вошел фельдшер.
— Кто этого убил, спросил он.
— Вот они, указал я.
Он обернулся к солдатам и сказал:
— Товаров не трогайте мы их сами заберем.
Я воспользовался его присутствием и побежал за водой, чтобы облить моего умирающего сына. Когда я отирал ему лицо, в аптеку вошли еще два солдата и принялись кричать на нас и сказали, что сейчас убьют меня и моего младшего сына.
Я стал умолять их.
Тогда они приговорили его к 25 розгам.
Я сам велел моему сыну лечь для экзекуции.
Он лег рядом с лужей крови, в которой уже на веки почил мой старший сын.
…И тут же нагайкой со свинцовым наконечником, рукой молодого зверя, мальчишкой разведчиком, отсчитано было моему младшему сыну 10 розог.
29. Мертвая рука
Я выскочил через окно, но меня увидал и тотчас поймал другой солдат, у которого в одной руке был нож, а в другой обнаженная шашка. Он стал ругаться, а затем приговаривал:
— Вот вам коммунисты, вот вам Вуль(? — Д.Т.), вот вам коммуна…
Начал наносить мне удары ножом. А потом сказал:
— Идем в Духонин штаб.
В штабе солдаты стали меня избивать.
В это время подошел офицер, среднего роста, полный, краснощекий, стал распоряжаться и отдавать команду. Все распоряжения отдавал на русском языке. При мне он назначил двух солдат быть палачами. Один из них был молдаванин, другой русский. При мне же он разъяснил солдатам:
— Женщин не трогать, мужчин рубить.
Объяснил, как рубить по команде:
— Делай раз — поднять шашку, делай два — наклонить, делай три — рубить!
Меня увели в погреб.
Когда я спустился туда вместе с палачами, я увидел первые три трупа, которые там лежали. Около одного из них лежала его отсеченная рука.
Палач поднял мертвую руку.
— Показал мне ее.
— Видишь?
Я понял, что меня ждет.
Стал просить палачей, чтобы пристрелили.
Ответили:
— Пули шкода.
Затем мне велели стать лицом к погребу, и по команде нанесли мне удар шашкой по голове.
30. Случай в Коростене
В одном доме, из которого хозяева скрылись, осталась, лишь одна старуха-еврейка. Погромщики пришли в этот дом и потребовали, чтобы их накормили. Старуха их любезно приняла и обильно накормила. Те поели, поблагодарили за угощение, и ушли, ничего в доме не тронули. После их ухода к еврейке в дом вбежал тяжелораненый еврей и стал молить о помощи.
Старуха побежала за помощью.
Было темно.
Она незаметно для себя наскочила на тex самых погромщиков, которые были у нее на квартире и закусывали. Они спросили, куда она бежит, и она объяснила, в чем дело. Тогда погромщики вернулись к ней о квартиру и один из них, засучив рукава, вымыл руки и по всем правилам сделал еврею, перевязку. Когда они ушли, то еврей заявил старухе:
Ведь это были те самые…
— Какие?
— Которые меня убивали.
31. Сын
Нас повели к черкасскому вокзалу.
Мы приготовили документы, но на станции никто нас не допрашивал, а группа солдат погнала нас за линию. Раздели нас, оставили в одном белье.
И стали расстреливать.
Первым упал Коневский.
…Что было после, — я не знаю.
Очнулся я вечером, в темноте; боль в костях и животе была такая острая, что я сейчас же снова потерял соз