– Не я искал, а меня искали.
Но когда Канд-ага вышел, чтобы дать распоряжение приготовить чай, Ашраф резко ко мне наклонился и, понизив голос, сказал:
– Ерунда все это. Я искал контакты, я! Но при нем не признаюсь. Ахмад еще молод, горяч, не понимает, что нашей вольнице пришел конец, что за пролитую кровь придется отвечать.
– А чего он хочет?
– Жить подачками и грабежом. Но не те уже времена! Если правительственные войска захотят, да еще попросят помощи у русских, от нас не останется ни пепла, ни мокрого места. У нас же всего двести стволов и десять гранатометов. Три часа хорошего боя – и нам конец. А если кишлак обработает авиация, не продержимся и часа. Кончать со всем этим надо! – хлопнул он больной рукой по столу, сморщился от боли, но тут же взял себя в руки.
– Да и люди начали роптать, – взял он яблоко и, понимающе глянув в сторону Махмуда, вгрызся в него своими крепкими зубами. – «До каких пор будем спать в обнимку не с женой, а с автоматом?» – спрашивают они. У нас же богатейшая земля, мы могли бы снимать по два урожая в год! А мы, вместо того чтобы обрабатывать поля, торчим на постах: не приведи Аллах, придет отряд из Пакистана, чтобы наказать отщепенцев, или того хуже – нагрянут коммандос Джумахана. Тогда уж точно всем нам крышка… Нет, только мир и сотрудничество с законной властью, другого пути у нас нет! Так и скажи своим в Кабуле, – обратился он не ко мне, а к Махмуду.
Тот молча кивнул, хотел что-то сказать, но тут вернулся Канд-ага – стремительный, ловкий, живой, как ртуть.
– Ахмад, – назвал я его имени, – в твоем отряде старики есть?
– Есть! – засмеялся он. – Самый старый – я, мне двадцать восемь лет.
– А самому младшему?
– Семнадцать. Мы работаем без лонжи, у нас старикам делать нечего! – вызывающе закончил он.
«Без лонжи… – вспомнил я слова Рашида. – Так вот о ком он говорил!»
– Не понимаю. Что значит, без лонжи? – Я сделал вид, что мне незнакома эта фраза.
– Одно дело – ходить по канату с поясом, к которому прикреплен страховочный тросик, и совсем другое – плясать на канате без страховки, – наставительно сказал Ахмад. – Только абсолютно уверенные в себе канатоходцы работают без лонжи. Ведь малейшая оплошность – это смерть.
– Так ты умеешь плясать на канате? – неподдельно удивился я.
– Умел. В прошлом. Теперь я борец за веру! – вскинул голову бывший циркач.
И тогда я достал фотографии, сделанные в афганском госпитале: молодые парни без рук и ног, выставленные на солнце культи, сожженные напалмом лица, ребятишки на костылях.
– У тебя есть дети? – поинтересовался я.
– Да. У меня две жены и четверо детей, – как-то растерянно произнес Ахмад.
– Хороший артобстрел или налет авиации – и все мы будем такими же, – кивнул Ашраф на фотографии.
– Будем, – согласился Ахмад. – Мы-то ладно, мы пострадаем за веру. Аллах возьмет нас за это в рай. А вот дети…
– Никто не должен пострадать, – приступил к выполнению своих основных обязанностей лейтенант Махмуд. – Вы приняли гарантийное письмо и обещали поднять государственный флаг.
– Уже подняли, – махнул в сторону окна Ашраф.
– Это формальный акт. Пора забыть о работе без лонжи, – обернулся он к Ахмаду. – Рано или поздно нога с каната соскользнет и ты разобьешься. Две жены, четверо детей – ты о них подумал? И еще. Представь, что будет, если твои головорезы узнают, что их обожаемый главарь имеет контакты с ХАДом, и не с кем-нибудь, а самим Рашидом. Ваши пакистанские хозяева его хорошо знают: уж очень много неприятностей он им причинил. А длинные языки всегда найдутся – это ты знаешь не хуже меня.
– Чего вы от меня хотите? – затравленно огрызнулся Ахмад.
– Забудь, что ты Канд-ага. Забудь навсегда. Распусти своих волчат. Почти все они из других кишлаков – пусть идут домой. А там их встретят, – жестко закончил Махмуд. – Конечно, если не сложат оружие добровольно, – чуть мягче добавил он.
Ахмад задумался. Потом поднял глаза на Ашрафа:
– Твое слово, командир?
– Для тебя я не только командир, но и близкий родственник, – ободряюще похлопал его по плечу Ашраф. – Наши гости говорят правильные слова, но их надо обдумать.
Мы же всегда принимали важные решения вместе, – подыграл он Ахмаду. – Так сделаем и сейчас. А с каната пора спускаться на землю, с этим я согласен. Пока цела голова, а? Что касается твоих башибузуков… Я молчал, но ты сам знаешь: их у нас не любят. Тем более что наш кишлак – таджикский, а среди твоих кого только нет.
– Я подумаю, – согласно кивнул Ахмад.
– А пока что убери парней подальше от дороги. Дай гостям спокойно уехать.
Когда мы вышли на улицу и сфотографировались на память, Ашраф прилюдно преподнес мне хлеб. Мы с разных сторон отломили от большой лепешки и по кусочку съели. То же сделали Ахмад и лейтенант Махмуд. Это означало, что теперь проклятие Аллаха падет на голову каждого, кто преломил хлеб, а потом поднял руку на того, с кем этот хлеб разделил.
И все же мы смогли облегченно вздохнуть и отпустить внутри до предела скрученную пружину лишь тогда, когда наш «уазик» вырвался из зоны ответственности группировки Ашрафа.
– Все, теперь они наши, – откинулся на спинку сиденья Махмуд и вытащил из кармана гранату. – Наверняка будет синяк, – досадливо крякнул он, – ведь я все время сидел на «лимонке».
«Наша лонжа, – вяло подумал я. – Страховка от мучительной смерти».
– А за фотографии спасибо, – обернулся он ко мне. – Канд-агу, то бишь Ахмада, они доконали. Стали той каплей, которая перетянула чашу весов в нашу сторону.
А я размышлял уже о другом:
– Что теперь будет с Ашрафом и его людьми?
– Ничего. Мы гарантировали им жизнь. Главное, они станут контролировать всю округу и не пустят туда ни одной другой банды. Это очень важно. Существенно и другое: мы сохраним жизнь сотням молодых солдат, которые бы наверняка погибли, вздумай мы брать кишлак штурмом. Я заметил: оборона у них организована отлично, на подходе к кишлаку перекрестным огнем простреливается каждый клочок земли. Рашид будет доволен: его задание выполнено.
Глава пятнадцатая
Утро следующего дня выдалось хлопотным. Ни свет ни заря за мной заехали вертолетчики. Капитан Кармазин держал в руках букет каких-то неведомых цветов, а старлей Козлов – спортивную сумку.
– Вы что в такую рань? – промямлил я. – На часах только полшестого.
– Давай-давай, – торопил меня Григорий. – На сборы – десять минут. Самолет ждать не будет.
– Какой самолет? – не понял я. – У меня дела в городе и лететь я никуда не собираюсь. И что это за цветы? День рождения у меня нескоро.
– Да не тебе цветы. Слава богу, пока не тебе! – мрачновато усмехнулся Кармазин.
– Пашке эти цветы. Старшему лейтенанту Макееву! Сегодня его отправляют домой. Так что давай по-быстрому брейся, мойся, одевайся – и, аллюр три креста, в госпиталь!
Госпиталь… Как же долго этот госпиталь мне снился, заставляя вскакивать по ночам и последними словами ругать чиновников со Старой площади и генералов с Арбата! Какого черта, мы ввязались в эту войну?! Что мы забыли в далеком Афганистане?! За что 18—20-летних мальчишек превращают в обугленные скелеты, обезображенные трупы, а то и просто в пепел?! За чьи грехи они платят?!
Довольно большая территория госпиталя делилась на две части: на одной – раненых солдат лечили, на другой, превращая в «груз 200», готовили к отправке домой. Я видел, как врачи извлекали из тел осколки и пули, зашивали разрезы, как одна спецкоманда одевала ребят в новенькую форму, а другая запаивала в цинковые гробы.
Когда я познакомился с патологоанатомами, то попросил разрешения поснимать их за работой.
– Пожалуйста, – пожал плечами один из них, – но у вас ничего не получится.
– Почему?
– А потому… Впрочем, когда проявите пленку, убедитесь в этом сами.
Мистика, но он оказался прав. Как патологоанатомы одевались, как готовили инструменты, как склонялись над трупом – все это получилось прекрасно, но четыре кадра, сделанные во время вскрытия, оказались засвеченными. Значит, кто-то не хотел, чтобы люди видели этот ужас? Не нужно им видеть то, чего не следует.
Правильный, вообще-то, вывод. На как этот «кто-то» сумел засветить не всю пленку, а именно те четыре кадра? Я до сих пор не могу найти ответа.
А потом я стал свидетелем уникальной саперно-хирургической операции. Проводил ее Михаил Васильевич Рогов, очень милый и симпатичный человек – типичный чеховский доктор. На его столе оказалось тело сержанта Сергеева. Рогов уже приступил к работе, как вдруг увидел, что на спине, чуть пониже шеи, из тела торчит граната от подствольного гранатомета: настоящая, боевая, к тому же неразорвавшаяся. Такие взрываются, только попав во что-то твердое, а тут она вонзилась в мягкие ткани и ждала своего часа. Что делать?
Прибежавшие начальники предложили тело отнести в овраг и вместе с гранатой взорвать: парню-то уже больно не будет. Но доктор поступил иначе: он выгнал всех из прозекторской, потом вызвал сапера, и они начали колдовать. Доктор делал надрезы, а сапер, смастерив проволочную петельку, миллиметр за миллиметром, извлекал гранату наружу. Обошлось, гранату вытащили, отнесли в овраг и взорвали.
Когда все осталось позади, мы присели в тенечке и немного поговорили.
– Зачем вы так рисковали? – не удержался я. – Понятно, если бы вы вытаскивали гранату из живого человека, но из трупа… Зачем?
– Вы хотите сказать, что ее надо было взорвать вместе с телом? – посуровел Михаил Васильевич. – Я бы этого никогда и ни под каким предлогом не допустил!
Было дело, извлекал я боеприпас и из живого человека. Как-то привезли парнишку с огромной опухолью в районе щеки. Сделали снимок и ахнули! За щекой – граната. Сестрички – врассыпную, а молодой хирург заявил, что в институте они этого не проходили, и как к этому делу подступиться, он не знает. Пришлось за скальпель браться мне. Ничего, обошлось…
– А вы это «проходили» и зачет по способам извлечения гранат сдавали? – пошутил я.