– Я бы приказал его убить! – сверкнул глазами Абдул. – Раздирать страну на клочья – это значит, вынести ей смертный приговор. Поэтому такой друг тут же стал бы смертельным врагом.
– Вот видишь… Так что же оставалось делать «москалям», то есть русским, чтобы защитить целостность страны?
– Убивать бандеровцев… А почему, кстати, их так называли?
– По имени предводителя, Степана Бандеры. Родился он, между прочим, в семье сельского священника. В те годы их село входило в состав Польши, так вот батюшка, вместо того чтобы в соответствии с Библией призывать к миру и спокойствию, не придумал ничего лучшего, как благословлять прихожан на борьбу с поляками. Позже, когда село вошло в состав Союза, он продолжал делать то же самое, но имея в виду уже русских.
А вот его сынок пошел дальше и вместо призыва убивать русских и поляков стал сам. После одного из терактов Степан попал в тюрьму и получил пожизненный срок. Но вскоре началась война, и его освободили немцы. Бандера уже много лет был секретным агентом абвера, и терять столь ценного сотрудника фашисты не хотели. Потом Бандера возглавил Украинскую повстанческую армию, и все годы войны боролся с теми, кто против немцев. Он даже провозгласил лозунг: «Наша власть должна быть страшной. Не надо бояться, что люди проклянут нас за жестокость. Пусть из 40 миллионов населения останется половина – ничего страшного в этом нет!»
– Вот это масштабы! – искренне восхитился Абдул. – Нам такое и не снилось.
«Да, – подумал я, – правильно говорят, что черного кобеля не отмоешь добела.
Один бандит восхищается кровавыми делами другого. И конец у них должен быть один». А вслух сказал:
– Но, как иногда говорят, музыка для Бандеры играла недолго. Уже после войны его заочно судили и вынесли смертный приговор. Чтобы привести приговор в исполнение, в Мюнхен, где под именем Стефана Поппеля жил Бандера, был направлен специальный агент КГБ. Его оружием стал пистолет, стрелявший ампулами с цианистым калием. Одного вдоха этого пара достаточно, чтобы кровеносные сосуды резко сжались, и человек умер от инфаркта. Спецагент подкараулил Бандеру в подъезде, сделал выстрел – и вурдалака, пролившего моря русской, украинской, польской и еврейской крови, не стало.
– Да, – вздохнул Абдул, – можно сказать, что судьба Бандеры типична для борца за свободу. Не погибнешь в бою, так расстреляют в тюрьме или найдут за границей. Но согласитесь, – победно прищурившись, продолжал он. – Раз нашелся Богдан, значит, дело Бандеры живо! И я помню, как Богдан, вскидывая руку, восклицал: «Хай живэ Степан Бандера!» Видите, вождя нет, а его идеи живы. Подождите, – погрозил он пальцем, – придет время, подрастут новые Богданы, и «западенские хлопцы» не только продолжат дело Бандеры, но и будут ставить ему памятники.
Как в воду глядел душманский Нострадамус! Не пройдет и десяти лет, как «западенские хлопцы» будут ставить памятники не только Бандере, но и его правой руке, командиру печально известного карательного батальона «Нахтигаль», то есть «Соловей», Роману Шухевичу. Если Бандера свои контакты с абвером тщательно скрывал, то Шухевич, нимало не стесняясь, надел мундир капитана гитлеровского вермахта и рьяно выполнял приказы берлинского руководства: только за один день во Львове было убито четыре тысячи евреев и несколько тысяч поляков, украинцев и русских. Несмотря на то, что немцы оснастили «Нахтигаль» самым современным оружием, «соловьи» предпочитали действовать обыкновенным гуцульским топором. Отрубить жертве голову, да еще одним махом, в их среде считалось особым шиком. Но сколько веревочке ни виться, а конца не миновать. Пришел конец и записному вурдалаку Шухевичу: его выследили, обложили как бешеного пса и при попытке прорваться убили. Тело Шухевича сожгли, а пепел развеяли над безымянной речкой.
Казалось бы, имена душегубов и палачей надо навсегда вычеркнуть из истории Украины, предать проклятью и забыть! Ан, нет, как напророчил бандит Абдул, пришло время – и стали называть их именами улицы и площади, а с самых высоких трибун говорить о том, что на примере Бандеры и Шухевича надо воспитывать молодежь. Вот и воспитали: если в душманских бандах «западенских хлопцев» можно пересчитать по пальцам, то в отрядах талибов их было уже не счесть…
Передо мной сидел далеко не глупый душман с высшим образованием и, насколько это в его интересах, пытался быть откровенным.
– Кстати, о масштабах, – продолжил я беседу. – Насколько мне известно, ваша группа была не такой уж малочисленной?
– Лично я знал семьдесят человек.
– Вы входили в состав руководства?
– Да, я входил в состав высшего руководящего центра! – гордо вскинул голову Абдул.
– Конечная цель группы?
– Убить всех руководителей Народно-демократической партии Афганистана и захватить власть.
– Что успели сделать?
– Очень мало, – замялся он. – Оказалось, что террористы из нас плохие. Поэтому мы объединились с группой «Халез», там были настоящие боевики. После этого дела пошли лучше. До высшего руководства НДПА мы добраться не смогли, но кое-кого из уездного и провинциального начальства убили.
– Меру своей вины сознаете?
– Я воевал не оружием, а карандашом. Я никого не убил. Во время ареста сопротивления не оказал. Поэтому рассчитываю на мягкий приговор.
– Если освободят, чем займетесь?
– Буду учить детей.
– Но у вас же никакого опыта! Вы ни одного дня не работали в школе. Дети – это ведь не парни с автоматами.
– Напрасно вы так думаете, – покровительственно улыбнулся он. – Прежде чем дать кому бы то ни было автомат, надо вооружить его идейно. Надо убедить, что отныне его жизнь принадлежит Аллаху, что пролить кровь на поле боя – это честь, а погибнуть за веру и стать шахидом – безграничное счастье. Поверьте, что за одну беседу все это не внушить: многие уже познали женщину, знают цену деньгам и дорогому застолью. Так зачем же погибать, когда в жизни столько удовольствий?! Поэтому начинать надо как можно раньше, пока они еще дети и слово учителя для них – закон. Вот я и буду таким учителем.
Вот так. Он хочет учить детей! Чему? Как лучше убивать, как уничтожать школы, сжигать мечети, закладывать взрывчатку в игрушки, чтобы поднявшие их дети навсегда становились калеками.
Когда я достал фотоаппарат, Абдул постарался придать лицу благообразное выражение. Метров с пяти, да еще на фоне тюремной решетки, он выглядел печальным, размышляющим о своем нелегком прошлом человеком. Но вот телеобъектив приблизил глаза. В глубине зрачков полыхал такой беспощадно-злобный огонь, что я окончательно понял: этот человек до последней минуты останется врагом. Однако у него мелко дрожали веки: Абдул отчаянно трусил. Он знал, что вот-вот объявят приговор, который обжалованию не полежит, и в исполнение приводится в тот же день.
Потом привели Гуламхайдара. Тот начал с того, что категорически отказался фотографироваться.
– Почему? – спросил я.
– Это может мне повредить. Когда я выйду из тюрьмы, Гульбеддин этого не одобрит.
– Так вы из партии Гульбеддина?
– Да, я член Исламской партии Афганистана, – гордо ответил он.
– Ваше образование?
– Двенадцать классов. А вообще, я представитель рабочего класса: пять лет трудился на кирпичном заводе.
Я присмотрелся к Гуламхайдару. Высокий, подтянутый, опрятный. Руки рабочие, крепкие, но мягкие, белые – видимо, давно не держали инструмент и привыкли сжимать цевье автомата.
– Как встали на путь террора?
– Случайно. Купил у одного человека автомат. Когда его арестовали, он сказал, кому продал оружие. Но я успел сбежать в горы. А там, сами понимаете, нельзя быть белой вороной, я делал то же, что и все.
– Вы были рядовым членом группы?
– Только первое время. А потом в моем подчинении стало сорок человек!
– Так мало?
– Зато все специалисты, – чуть ли не обиделся он. – Может быть, слышали, недавно ракетами обстреляли посольство Чехословакии? Это были мы.
– А посольство Пакистана?
Гуламхайдар злобно прищурился:
– Тоже мы.
– Что же своих благодетелей-то не пожалели?
– А-а! – досадливо крякнул бандит. – Инструктора такого прислали. Дурной какой-то, хоть и пакистанец. Не мог научить, как следует целиться, вот и жахнули по своим.
– От Гульбеддина потом не попало?
– Было дело, – поморщился Гуламхайдар.
– Ну а в боях участвовали?
– Конечно. Но только с афганскими войсками. На шурави мы не нападали, – зачем-то добавил он.
– И чем заканчивались эти бои?
– Мы старались расширить зону влияния. Если нам мешали, то стреляли. Чаще всего правительственные войска сдавались в плен.
– Что делали с пленными?
– Предлагали воевать вместе с нами.
– А если отказывались?
Гуламхайдар хрустнул пальцами и опустил глаза.
– Отпускали домой, – куда-то в сторону бросил он.
– Потери у вас бывали?
– Бывали.
– Как пополняли ряды?
– О пленных я уже сказал. Но в основном приходили в кишлак, собирали стариков и говорили, что для защиты веры нам нужны их сыновья. Старики тут же благословляли сыновей и отпускали к нам.
– А если отказывались?
Опять хруст пальцев:
– Такого не было.
Я видел, как побледнел начальник тюрьмы, как вздулись желваки у следователя, слышал, как до хрипа сел голос переводчика, но продолжал расспрашивать бандита:
– Дорогами ваша группа занималась?
– А как же! Подрывники у меня были отличные. Но дороги и мосты – это мелочь. А вот электростанцию или плотину – взорвать такие объекты не каждый сумеет! – вошел во вкус воспоминаний Гуламхайдар. – Уничтожение электростанции в Калай-Заманхане – работа моей группы.
– Но ведь уничтожив электростанцию, вы лишили света целую провинцию. А в это время у хирурга отключилась аппаратура – и больной умер на операционном столе, на подстанции заискрил трансформатор – и сгорел целый кишлак… Об этом вы подумали? Ведь от этой, как вы считаете, удачной акции пострадали ни в чем не повинные люди. Их-то за что наказали?