– Что вы! Афганцы тогда ничего не умели, поэтому нас учили иранские и китайские инструкторы. По окончании учебы был парад. Принимали его какие-то афганцы и военные в иранской форме.
– И что потом? Сразу в бой?
– Нет, – усмехнулся Абдул, – оружие нам доверили не сразу, вначале устроили экзамен на политическую зрелость. В тот день, когда в Афганистан вошли русские полки, была организована демонстрация протеста около советского посольства в Тегеране. Руководил нами инженер Надим. Сначала мы выкрикивали антисоветские лозунги, размахивали флагами, а потом взялись за камни. Перебили стекла, вытоптали клумбы, сожгли портреты лидеров а, если бы дали команду, разнесли бы и само здание. Но Надим крикнул в мегафон, что, мол, хватит, мы свое дело сделали, а лишних алмазов у нас нет. До сих пор мучаюсь и гадаю, о каких алмазах он говорил? – развел руками Кабир. – Раз Надим сказал «лишних», значит, не лишние у него были, так? Но откуда у обыкновенного инженера алмазы?
– Ты и вправду хочешь знать, о каких алмазах речь? – спросил я.
– Очень хочу! – приложил он руку к сердцу. – Раз они у Надима были, почему он не поделился с нами?
– Никаких алмазов у Надима не было, – успокоил я Кабира. – И вообще речь идет об одном-единственном алмазе под названием «Шах». Это один из самых крупных и самых прекрасных алмазов в мире, величиной с мизинец, и в нем около девяноста карат. Четыреста лет назад его нашли в Индии и берегли как зеницу ока. Потом он принадлежал потомкам грозного Тимура, пока не оказался в Тегеране.
– Откуда вы это знаете? – недоверчиво привстал Абдул.
– Ох-ох-хо, – вздохнул я, – учиться надо было, а не бегать по горам с автоматом. Ладно, расскажу, может быть, тебе и вправду полегчает.
Значит, дело было так, – плеснул я себе свежезаваренного чая. – Жил в России начала девятнадцатого века прекрасный поэт и замечательный дипломат Александр Сергеевич Грибоедов. В те годы Россия непрерывно воевала то с Турцией, то с Персией. И вот, после очередной победы Россия потребовала, чтобы Тегеран выплатил контрибуцию в размере 20 миллионов рублей – деньги по тем временам огромные. А придумал этот, с позволения сказать, штраф Грибоедов. Он считал, что главным итогом успешных сражений должны быть не захваченные знамена противника, а деньги. «Деньги – это также род оружия, – писал он царю. – Требуя денег, мы лишаем неприятеля способов вредить нам на долгое время». Царь прислушался к мнению Грибоедова и наложил на Персию огромную контрибуцию.
Надо ли говорить, что персы люто возненавидели Грибоедова. А тут еще началась очередная война между Россией и Турцией, причем вначале успех сопутствовал туркам. Воспользовавшись этим, шах объявил, что никаких денег России платить не будет. Грибоедов как посол в Тегеране заявил решительный протест и пригрозил военными действиями! Тогда шах решил Грибоедова, а заодно и весь состав русской миссии уничтожить. А вскоре подвернулся и благоприятный повод.
Накануне из гарема зятя шаха сбежали две женщины и его любимый евнух. Спрятались они в здании русского посольства. В принципе, это было естественно, так как беглецы родились в Ереване и имели право просить защиты у России. Но шах и его зять рассудили иначе. Они умело подогрели антирусские настроения, и вскоре на базарах и в мечетях стали раздаваться призывы к разгрому русского посольства. Фанатично настроенная толпа ворвалась на территорию посольства и не только перебила всех, кто там находился, но и, надругавшись над трупами, буквально их растерзала. Грибоедова опознали лишь по скрюченному пальцу, следствию полученного на дуэли ранения.
Шах торжествовал и подтвердил свое решение, не платить России ни копейки! Но, на его беду, русские войска перешли в наступление, разбили турок и собирались двинуться на Тегеран. Шах основательно струсил, принес русскому царю официальные извинения и в качестве своеобразной компенсации отправил в Петербург целую делегацию, которая привезла самую дорогую и почитаемую ценность Персии – алмаз «Шах». С подачи главного казначея в Тегеране его называли «Ценой крови». Примечательно, что возглавлять эту делегацию шах поручил своему сыну. Этим персидский властелин хотел сказать, что, мол, доверяюсь вам, ваше величество, полностью. Делайте что хотите и с алмазом, и с моим наследником.
Русский император извинения принял, с наследником персидского престола обошелся милостиво, а алмаз велел хранить в подвальном сейфе Зимнего дворца. Теперь он – в Оружейной палате Московского Кремля. Я его видел, но подержать в руках не довелось.
Надо сказать, что волшебная сила «Шаха» возымела свое действие. Обласкав наследника персидского престола, Николай Первый сказал: «Я предаю вечному забвению злополучное тегеранское происшествие». После этого никаких проблем во взаимоотношениях между Россией и Персией, то есть Ираном, больше не было… Ты что-нибудь понял? – спросил я у Абдула, закончив экскурс в историю российско-персидских отношений.
– Понял, – кивнул он. – Я понял главное: Надим хотел сказать, что если мы разгромим русское посольство, то откупиться будет нечем. У нас не то, что алмазов, у нас вообще ничего нет. Мы же нищие! Мы кормимся объедками с барского стола. Мы живем тем, что подкинут из Тегерана, Пекина или вообще из-за океана. Молодец, Надим, вовремя нас остановил. Жаль его, погиб при переходе границы.
– Давай вернемся в твою иранскую юность, – предложил я. – Что было после того, как ваша группа прошла проверку на «политическую зрелость»?
– Что было? – оживился Абдул. – Нас очень хвалили! Меня – особенно, наверное, потому, что мои камни летели дальше других и попадали точно в окна. А что еще нужно шестнадцатилетнему?! Стрелять я уже умел и рвался в бой. Но инструкторы отобрали сорок пять самых способных и переправили их в Пакистан. Был в их числе и я. Там мы изучали американское и зачем-то советское оружие. Гораздо позже я понял, зачем мы стреляли из «калашникова», зачем учились ругаться и командовать по-русски.
Кажется, я тоже начал кое о чем догадываться, но не перебивал словоохотливого Кабира.
– По окончании обучения была сформирована группа из трехсот шестидесяти человек. Одну половину переодели в русскую форму, а другую – в афганскую. В районе кишлака Исталеф мы перешли границу и начали боевые действия. Наш командир Гафар на русском языке приказывал взрывать школы, сжигать мечети – иногда вместе с молящимися, убивать мулл и учителей. Мы бодро отвечали «Есть!» и выполняли приказ.
С нами были теле– и кинооператоры из каких-то западных стран, – бодро продолжал Кабир. – Они во всех деталях снимали зверства «русских» и «афганских» солдат. А мы отчаянно веселились, радуясь, что весь мир получит неопровержимые доказательства этих жестокостей. Жителей некоторых кишлаков оставляли в живых, чтобы они тоже разнесли весть о том, что видели своими глазами.
– Так, с этим ясно, – остановил я его. – Но не всегда же вы были «артистами»?
– Конечно, нет. Закончив съемки, мы сбросили ненавистную русскую форму и стали громить посты и кишлаки уже от своего имени.
– Серьезные бои были?
– Были. Одно время нам здорово везло: разгромили несколько автоколонн, взорвали сто школ, взяли шестьдесят пленных.
– После допроса их отпустили домой?
– Да вы что?! Кто же отпускает пленных?! За них же, как и за убитых, деньги платят. И немалые! А нам без разницы, за убитых получать или за живых. Но так как пленных девать некуда – мы же всегда в движении, то их расстреливали. Всегда расстреливали! – подчеркнул он. – Впрочем, иногда для проформы предлагали перейти на нашу сторону. Но кому они нужны?! Им же нельзя доверять. Они поголовно либо коммунисты, либо предатели ислама. Поэтому их, без лишних слов, убивали.
– А шурави в плен попадали? – с трудом сдерживая гнев, спросил я.
– Нет, шурави не сдавались. Они либо стрелялись, либо подрывали себя гранатой.
– Как думаешь, почему?
– А что тут думать? Они хотели избежать мучительной смерти. В живых их все равно бы не оставили, но перед тем как убить, вырезали бы на груди звезды, выкололи глаза, вырвали ногти.
– Ты такое видел?
– Видел. Один раз, но видел, – опустил Кабир глаза. – У парня кончились патроны и он не смог застрелиться. То, что с ним сделали, – мотнул он головой, как бы стряхивая с себя жуткое воспоминание, – мерещится до сих пор.
– Ну-ну, продолжай! – потребовал я.
– Его разрезали на части. Как барана. Потом упаковали в коробку и подбросили на русский пост. Само собой, с запиской, что так, мол, будет с каждым, поэтому, пока не поздно, убирайтесь домой.
– И что, весь пост мгновенно опустел?
– Ну, да! Этой коробкой мы их только разозлили. За дувалами ведь были десантники, а они воевать умели. Кончилось тем, что они сделали вылазку и погнали нас по ущелью. На выходе из ущелья нас ждала засада. Перебили почти всех, а я чудом уцелел и оказался в Пули-Чархи.
– Ты об амнистии что-нибудь слышал? – с трудом перешел я на другую тему. – О том, что тем, кто добровольно сложит оружие, ничего не будет – ни тюрьмы, ни трибунала?
– Слышал, – кивнул Кабир. – И я слышал, и другие. Больше того, я знал людей, которые переходили на сторону законной власти.
– Их пример не заражал?
– Не заражал. Потому что за это мы мстили и полностью вырезали их семьи, всех – отцов, матерей, братьев, сестер, жен и детей.
– Их-то зачем? Они-то в чем провинились?
– Так делали во все времена, – начал мне втолковывать Кабир. – Есть такое правило: род предателя должен исчезнуть с Земли.
– Ты хоть понимаешь, что натворил?! – не сдержался я и что есть силы треснул по столу. – Понимаешь, что тебя, сукиного сына, мало – убить?! Тебя следует четверто…
«Стоп!» – остановил я сам себя.
– Последнюю фразу переводить не нужно, – обернулся я к переводчику.
– Понимаю, – опустил голову Кабир. – Я все понимаю. У меня было время подумать. Я не дурак. Конечно, я весь в крови, конечно, родственники убитых станут мне мстить, и в этом они правы. Но мне всего двадцать четыре года. Восемь лет я бегал с автоматом и не знал, что происходит в стране. Я очень рассчитываю на двадцатку. Отсюда выйду в сорок четыре, еще не стариком, – слабо улыбнулся он. – Еще можно начать жизнь сначала…