Жители восторженно встречали мчащиеся на восток колонны союзников. А навстречу, в сопровождении немногочисленной охраны, бодро маршировали пленные немцы. Они улыбались, шутили – еще бы, для них война позади и они живы, а это – главное!
Но среди улыбающихся пленных немало суровых, насупленных лиц. Эти люди держались отдельно, на привалах сбивались в тесные кучки и, самое странное, говорили по-русски.
– Все, братцы, войне конец! Теперь – домой!
– Чему радуешься, обалдуй? Конец не войне, а нам.
– Это точно. Хана нам. Либо «вышка», либо «четвертак».
– А ты что думал?! Предателей – к стенке! Сам ставил, знаю.
– Так это же предателей – власовцев или полицаев…
– Я же говорю – обалдуй. Ты на форму свою посмотри: чья она?
– Ну, немецкая… Так что с того? Я три года полосатую носил, потом пригнали во Францию, сказали, что если не надену мундир и не возьму винтовку, расстреляют на месте.
– За полосатую робу я бы сейчас руку отдал, а то и ногу… А может, не пошлют нас домой? Объясним все честь по чести – союзники же все-таки, авось поймут. Их ребята тоже были в плену.
– Их ребята немецкую форму не надевали. Только мы… Никто, кроме нас! Эх, Рассея, и подохнуть-то твои сыны по-людски не смогли! Черт с ним, я согласен, хоть умру дома – и то хорошо.
– А я – нет! Хрен им, энкавэдэшникам! Ни за что не дамся! Отца сгноили, мать, брата… Руки на себя наложу, но им не дамся!
– Ты, парень, потише. Разные тут шагают. Настучат.
– Сексоты? Здесь? Удавлю собственными руками!
– Охолонь, паря, охолонь… Оглядеться надо… Бог не выдаст – свинья не съест.
– Министр военной экономики лорд Селборн, – доложил секретарь.
– Просите, – поднялся из-за стола Иден. – Рад видеть, – встретил он Селборна. – Здоровье? Жена? Дети?
– О’кэй, Энтони. Все о’кэй! Надеюсь, у вас тоже?
– Как руководитель Управления особых операций вы это знаете и без моих подтверждений, – усмехнулся Иден.
– Энтони! Мои люди собирают сведения о противнике, а не о друзьях.
– Прошу, – предложил Иден кресло у камина. – Так что же вас привело в мой скромный офис?
– Тревога… – озабоченно вздохнул Селборн. – Есть проблема, которая не дает мне покоя ни днем ни ночью. Я – о пленных. О русских пленных, – добавил он с нажимом.
– Мои люди сообщают, что русские составляют десять процентов всех военнопленных. Представляете, каждый десятый – русский?! Наш союзник. На допросах эти парни рассказывают одну и ту же печальную историю, как оказались в немецком плену через несколько часов после вторжения вермахта, что оружия у них практически не было, а с винтовкой и шашкой против танков не устоять. Вот доклад одного из моих офицеров. Читайте, – протянул он папку.
– Первый раз держу в руках донесение, адресованное не мне, – пытался пошутить Иден. – С вашего позволения буду читать вслух: «Сэр!» – торжественно начал он, однако, пробежав глазами первые фразы, перешел на скороговорку: – Извините, лорд, но это не интересно, это – тоже… Ага, нашел. «После того как они много месяцев проработали в качестве военнопленных на строительстве дорог и укреплений на территории оккупированной части России, их стали группами, от 50 до 150 человек, посылать во Францию, где они продолжали выполнять ту же работу. Их никто не спрашивал, хотят ли они вступить в немецкую армию, а просто одевали в немецкую форму и снабжали винтовками. Русские считали себя военнопленными и никем иным. С другой стороны, когда их спрашивали, хотят ли они вернуться в Россию, то большинство проявляло равнодушие к этому вопросу или давало отрицательный ответ.
Казалось, что никто из них не имел никаких политических убеждений. Многие, очевидно, чувствовали, что, прослужив в немецкой армии, пусть не по своей воле, они попадут в разряд предателей и их, по всей видимости, расстреляют».
Иден вернул письмо. Встал. Прошелся по кабинету.
– Это более чем серьезно. – озабоченно сказал он, снова садясь в кресло. – Как вы знаете, Военный кабинет дал принципиальное согласие отправлять домой всех русских пленных, если это будет соответствовать желанию советского правительства. Я уже сообщил об этом советскому послу Гусеву, выразив надежду, что его правительство захочет выяснить подробности обстоятельств, при которых граждане СССР перешли на службу во вражеские формирования. От имени правительства его величества я предложил заключить соглашение, по которому советские власти могли бы на территории Соединенного Королевства вступать в прямой контакт с этими подданными своего государства.
– Ни в коем случае! – хлопнул по столу Селборн. – Выдать русских пленных – значит подписать им смертный приговор. Еще в начале войны Сталин заявил, что в России не может быть военнопленных – лишь мертвые и предатели. И это не пропагандистская оговорка. Сталин последователен. Он убийственно последователен, отказавшись вызволять из плена даже собственного сына! Речь шла об обмене на совершенно не нужного Москве Паулюса[48], но Сталин не согласился. Обмен военнопленными – нормальная практика всех войн, ничего преступного или аморального в этом нет, но Сталин, слепо следуя им же придуманному лозунгу, обрек сына на страдания, возможно, даже на смерть. Можете не сомневаться, что судьба тысяч и тысяч неизвестных ему людей предопределена. Я с этим согласиться не могу и потому вручаю вам официальное письмо, которое прошу рассмотреть незамедлительно и самым внимательным образом.
Селборн встал, протянул Идену письмо, а потом вдруг усмехнулся и отдернул руку:
– Мы с вами англичане и, следовательно, к традициям относимся с особым почтением.
Несколько минут назад в этом кабинете родилась прекрасная традиция, и я хочу ее поддержать.
Почувствовав подвох, Иден насторожился:
– Традиция читать вслух вручаемые друг другу деловые послания, – одними уголками рта улыбнулся Селборн, – по-моему, заслуживает самого широкого распространения.
– Очко в вашу пользу, – поднял руки Иден. – К вашим услугам, – отступил он на шаг и приготовился слушать.
– «Мой дорогой Энтони! Я глубоко потрясен решением Кабинета отослать в Россию всех граждан русской национальности, кто попал к нам в плен на полях сражений в Европе. Я намерен обратиться по этому вопросу к премьер-министру, но прежде хотел бы познакомить вас с причинами моего несогласия в надежде, что мы могли бы прийти к соглашению по этому вопросу.
Как вы знаете, в течение последних недель один из моих офицеров опросил ряд русских военнопленных, и в большинстве случаев их истории оказались сходными в своей основе. Сначала, попав в плен, они стали объектом невероятных лишений и жестокого обращения. В основном пленные по несколько дней вообще оставались без пищи. Их помещали в концентрационные лагеря, в ужасающие санитарные условия. Их истязали насекомые, они заражались отвратительными болезнями, а голод выматывал до такой степени, что людоедство стало обычным явлением. Немцы не раз фотографировали эти каннибальские трапезы в пропагандистских целях.
Через несколько дней такого обращения, когда их моральные силы были полностью сломлены, их выстраивали в строй, и немецкий офицер предлагал вступить в немецкие трудовые батальоны, где достаточно пищи, одежда и нормальное обращение. Потом немцы спрашивали каждого в отдельности, согласен тот или нет. Кто отвечал «нет», того тут же расстреливали. Остальные соглашались, убедившись, что это единственный способ уцелеть. Искренне ваш, лорд Селборн».
Потрясенный Иден взял письмо, положил его на стол и снова вернулся к креслу у камина.
– Что ж, милорд, доверие за доверие, – тихо начал он. – Я скажу, что меня смущает во всей этой истории: мы обсуждаем проблему русских пленных, совсем забыв о наших. Как вы знаете, в немецких лагерях немало и англичан, и американцев. Одни из них попадут в руки русских – на первый взгляд это неплохо, но только на первый. Отношение к ним советских властей напрямую будет зависеть от того, насколько точно мы выполним требования этих же властей по отношению к русским пленным, освобожденным нами. Логично?
Лорд Селборн согласно кивнул.
– Но это не все, – продолжал Иден. – Мы не можем не считаться с тем, как на данную проблему посмотрит Гитлер, а если точнее – Гиммлер. Не спешите, милорд, выслушайте меня до конца, – заметив возмущение Селборна, усадил его в кресло Иден. – Но сперва один вопрос. Согласны ли вы с тем, что принадлежность солдата к той или иной армии определяется формой, которую он носит?
– В принципе, да. Но дело не только в форме. Существует такое понятие, как присяга.
– Смею вас уверить, что немало юристов, причем не только в Германии, но и у нас, считают, что дело только в форме. Если стать на эту точку зрения, то все пленные в немецкой форме – полноправные германские солдаты. Объяви мы громогласно, что согласны выдать русских пленных, немцы тут же поднимут вой, что их солдат отправляют на верную смерть. И вот тут-то мы должны подумать о тех англичанах и американцах, которые не попадут в руки русских: боюсь, что подобное объявление немедленно скажется на отношении к ним охраны лагерей. А мы обязаны беспокоиться прежде всего о своих соотечественниках! – жестко закончил Иден.
– Кошмар, – потер лоб Селборн. – Логика в ваших рассуждениях есть, но логика жестокая, я бы сказал, бесчеловечная.
– Возможно, но таковы реалии войны… Поэтому мы должны действовать осторожно, не поднимая шума, зондируя и противника, и союзника. В связи с этим особую ценность приобретает рожденная в этом кабинете традиция, – дождался своего часа и нанес ответный укол Иден. – Если не возражаете, давайте и дальше читать вслух передаваемые из рук в руки послания. Друг другу. Но никому больше.
Англия летом – это ухоженные поля, стриженые газоны, на улицах – люди в добротной одежде, у подъездов театров, кафе и ресторанов – беззаботные гуляки.