– Вы меня не так поняли, – отпарировал Ратов. – Москвич, уехавший из России в восемнадцатом, говорит совсем не так, как его земляк, покинувший город в сорок первом. Поэтому в состав нашей делегации включен опытный лингвист – профессор Денисов, – указал он на добродушного старика с пышной, седой бородой.
– Вот как? – изумленно воскликнул Файербрэйс. – Ваш язык так быстро меняется? А как же Толстой, Достоевский, Чехов, их теперь не понимают? Или переводят на современный русский?
Профессор вопрошающе взглянул на Ратова, тот слегка скривил губы и прикрыл веки. Тогда профессор энергично протер очки и победоносно бросил их на переносицу.
– Среди вас есть говорящие по-русски? – спросил он.
Многие утвердительно кивнули.
– Тогда скажите, что такое Кровавая Мэри? И можно ли с ней пообщаться в Сандунах? Заодно припомните, сколько стоит свидание с Аннушкой.
Англичане недоуменно переглянулись. Когда стало ясно, что пауза неприлично длинна, один из них откашлялся и, растягивая гласные, надменно подал голос:
– Не соблаговолите ли повторить? Я не взял на слух про Мэри. Кажется, вы сказали, что она кровавая?
Профессор кивнул.
– Значит, это преступница. Возможно, даже убийца. А Сандуны, насколько мне известно, баня. Туда, я полагаю, убийц не водят. Следовательно, как вы изволили выразиться, пообщаться с ней в Сандунах нельзя.
Вся советская делегация грохнула от смеха! Англичанин покраснел до корней волос, оскорбленно поджал губы, но, сделав неимоверное усилие, взял себя в руки и дрожащим голосом сказал:
– Не вижу ничего смешного. Это – во-первых! А во-вторых, не кажется ли вам, милостивый государь, что намек относительно Аннушки несколько неприличен? Если в Москве и есть женщины подобного рода, то афишировать свидания с ними, а тем более упоминать о цене, в приличном обществе не принято, – англичанин не удержался и брезгливо повысил голос на последних словах.
Профессор просто опешил. Ратов ошарашенно выпучил глаза и полез за платком.
Потом они обменялись взглядами, как-то странно фыркнули, схватились за животы и со стоном повалились на стол! Наконец профессор перешел на икоту, опрокинул в себя стакан воды, встряхнул несколько раз головой и, вытирая слезы смеха, виновато уронил:
– Извините… Ради бога… Но так рассмешить! Именно так рождаются анекдоты… Начнем с того, что вы русский. Но из тех времен, – махнул куда-то за спину профессор. – Никаких «не соблаговолите ли», «не взял на слух», «милостивый государь» давным-давно никто не употребляет. Кроме того, вы москвич: вас выдает манера «акать» и тянуть гласные.
– Как просто, – развел руками Файербрэйс. – А мы-то думали, что приват-доцент Московского университета по знанию России любому даст сто очков вперед. Но вы меня заинтриговали! Во-первых, что натворила Мэри? И во-вторых, что за соблазнительница эта Аннушка? Здесь одни мужчины, так что отвечайте смело.
Профессор снова прыснул, а затем, распушив бороду, попросил всех наклониться к столу и свистящим шепотом заявил:
– Только вам! Как союзникам. По секрету. И чтобы никому! Обещаете? Тайна должна умереть в этой комнате.
Англичане кивнули и сдвинулись поплотнее.
– «Кровавая Мэри», – заговорщически продолжал профессор, – это крепкий русский коктейль: смесь водки с томатным соком. Но в Сандунах с «Мэри» пообщаться нельзя, потому что там подают пиво. Правда, если есть полезное знакомство, можно получить сто грамм «с прицепом», то есть полстакана водки и кружку пива.
– Ах, вот оно что, – понимающе заулыбались англичане. – Подловили вы нас, профессор, здорово подловили.
– Я этого не хотел… Так получилось. Мне казалось, что уж если вы занимаетесь Россией, то знаете о нас больше. А теперь, уважаемый приват-доцент, шар в вашу лузу, – обернулся он к бывшему москвичу. – Смею уверить, что в вопросе об Аннушке нет ничего предосудительного. Речь идет не об интимном свидании, а о поездке на трамвае. «Аннушкой» у нас называют маршрут «А», и это свидание стоит всего тридцать копеек.
– Этих деталей я не знал. Я их просто не мог знать, – умоляюще взглянул приват-доцент на Файербрэйса.
– То-то и оно! – внушительно заметил профессор. – А мы их знаем. И по этим деталям будем отсеивать самозванцев. Дело, кстати, не только в языке. Вот вы, господин приват-доцент, наверное, лет двадцать пять живете в Англии, а англичанином так и не стали. Да-да, – заметив протестующее движение, повысил он голос. – Когда говорили «во-первых» и «во-вторых», что вы делали с пальцами? Загибали. А полковник Файербрэйс разгибал. Именно так делают англичане, а вы до сих пор не научились.
Приват-доцент еще больше смутился, а Файербрэйс восхищенно обратился к Ратову:
– Если у вас все эксперты работают так же, как профессор Денисов, в успехе дела я не сомневаюсь. Приступим? – оглядел он собравшихся. – Возражений нет? Тогда – к делу.
Перед комиссией потянулась череда несчастных, измученных, задерганных и обозленных людей. Одни откровенно заискивали, другие вели себя дерзко и вызывающе, третьи, махнув на все рукой, покорились судьбе. Были, конечно, и ловкачи, но тех быстро разоблачали.
– Пригласите следующего, – устало сказал в очередной раз Файербрэйс и откинулся на спинку стула.
Дверь медленно открылась и в комнату вошел крепкий, осанистый человек с запорожскими усами.
– Омельченко Никифор Артемович? – спросил у него Ратов.
– Так точно, старшина Омельченко, – с сильным украинским акцентом ответил тот.
– Откуда родом?
– Из Каменки Бугской. Это под Львовом.
– Образование?
– Наверное, среднее. Как считать… В общем, школу окончил.
– Кем работали до войны?
– Этим… как его… счетоводом.
Ратов обернулся к одному из экспертов и едва заметно кивнул. Тот быстро произнес какую-то фразу, причем по-польски.
– Что он сказал? – спросил Ратов.
– Н-не понял, – стушевался Омельченко. – Он же не по-украински…
– Конечно, нет, – вмешался эксперт. – Я спросил у вас по-польски, женаты ли и есть ли у вас дети.
– Женат, женат, – обрадованно закивал Омельченко. – А детей нет. Не успел. Война…
– Вопросы есть? – обернулся Ратов к Файербрэйсу.
– Нет, – удрученно произнес тот. – Все ясно. Он не понимает по-польски, а все украинцы, которые до тридцать девятого жили на территории Польши, в школе изучали польский язык. Да и счетоводом он не мог работать: вся документация велась на польском. В Ньюландс Корнер! – сделал он пометку в блокноте.
– Следующий!
В комнату ворвался растрепанный парень с горящими глазами.
– Я русский! – с порога заявил он. – Русский до седьмого колена. И тем горжусь! Так что юлить и работать под поляка не буду.
– Очень хорошо, – улыбнулся Ратов. – Родина ждет вас.
– Родина? Ждет? Не Родина меня ждет, а лагерь! – взвился парень. – Это в лучшем случае. А то и расстрел без суда и следствия.
– С чего вы взяли? – нахмурился Ратов, заметив, как внимательно прислушиваются к их разговору англичане. – Если вы не совершили никаких преступлений, не были полицаем и не служили в гестапо, вас тут же отпустят.
– Отпустя-я-ят?! Так говорили и моему отцу! Он был священником. Его любили. К нему ездили со всей округи. А вы запрещали – запрещали крестить детей, причащать, отпевать покойников! Но он крестил, исповедовал, отпевал… И тогда его взяли. Прямо в храме. Велели отречься, велели говорить с амвона, что Бога нет, что вера – это опиум. Отец отказался. И тогда… тогда ему отрезали язык. Звери! Ублюдки вы, а не люди! – совсем зашелся парень. – Даже безъязыкий, отец молился. Он вас победил. Победил, несмотря на то, что вы его расстреляли. Вы не пощадили даже мать и сестру! Меня не шлепнули по малолетству… С пятнадцати лет я мыкался по лагерям и тюрьмам. Перед самой войной бежал, как зверь, скрывался в лесах. Когда пришли немцы, сдался в плен. Полицаем я не был. Я работал на заводе и делал бомбы. Жаль, что не видел, как они сыпались на ваши поганые головы! – выкрикнул парень и, обмякнув, завалился на бок.
Ему налили воды, дали понюхать нашатырного спирта. Парень пришел в себя и рывком придвинулся к Файербрэйсу.
– Если решите отправить в Союз, – глядя ему в глаза, процедил он, – я кого-нибудь убью. Может быть, даже этого генерала, – кивнул он на Ратова. – А не удастся, убью себя. И это будет на вашей совести.
Когда парень вышел, потрясенный Файербрэйс долго не мог прийти в себя. А Ратов, скрипнув зубами, наклонился к стенографисту.
– Все записали?
Тот молча кивнул.
– Все до слова? Мы ему это припомним! – процедил генерал и вдруг грохнул кулаком по столу. – В Ньюландс Корнер! Немедленно!
Файербрэйс беспомощно улыбнулся и в знак согласия низко наклонил голову.
Раздался деликатный стук, и в комнату вошел высокий, интеллигентного вида мужчина.
– Присаживайтесь, – указал на стул Файербрэйс. – Лозинский Игорь Мстиславович?
– Так точно, – привстал мужчина.
– Надеюсь, вам известно, что комиссия разбирает заявления только лиц, которые по тем или иным причинам не желают возвращаться на Родину?
– Именно поэтому я здесь… В плен я попал нелепо, как и вся наша армия: раз командарм Власов перешел на сторону немцев, автоматически на их сторону перешли и мы. Я сапер, фортификатор, в академии учился у небезызвестного Карбышева, так что свое дело знал неплохо. Хоть и считаюсь власовцем, в Русской освободительной армии не воевал ни дня: меня направили на строительство Атлантического вала, и я делал все от меня зависящее, чтобы вы, англичане и американцы, не могли его преодолеть.
– Но мы его преодолели! – гордо вскинул голову Файербрэйс.
– Одно из двух, – развел руками сапер, – или мы плохо работали, или вы оказались сильнее… А может быть, хитрее, – после паузы добавил он.
– Игорь Мстиславович, у вас нет причин для беспокойства, – широко улыбнулся Ратов. – На строительстве фортификационных сооружений работали многие, и это не может считаться изменой или преступлением. А дома – работы невпроворот! Каждый инженер – на вес золота.