— Извините, мисс, — говорит Софи, услышав, как ойкнула гувернантка.
— Вы не сделали ничего дурного, дорогая. — Конфетка отворачивается к окну; ребенок вытирается.
Кажется, уже восходит солнце; во всяком случае, ночь отступает, и Конфетка держит наготове маленькую нижнюю юбку.
В половине девятого, после того, как обе позавтракали овсянкой, которую принесла Роза, Конфетка сопровождает Софи в комнату, что до вчерашнего дня была детской. Они проходят на цыпочках мимо темных закрытых дверей, за которыми прячутся личные вещи, а, возможно, и тела Уильяма и Агнес. Тихо, как мышки или взломщики, они пробираются в конец лестничной площадки, входят в неосвещенную комнату, где стоят наготове грифельная доска и лошадка-качалка.
Прислуга уже разожгла огонь в камине, подняв температуру воздуха до терпимого холода. Пока Конфетка зажигает лампы, Софи сразу садится за письменный стол; ее ноги в узких туфельках болтаются, не доставая до пола.
— Думаю, мы начнем с диктанта, — объявляет Конфетка, кишечник которой продолжает издавать громкие звуки. — Возьмем наугад несколько слов, просто для того, чтобы посмотреть, как вы пишете, когда еще наполовину спите.
Но Софи не понимает шутки; похоже, она воспринимает слова гувернантки как попытку подловить ее в тот момент, когда она меньше всего к этому готова. Тем не менее она кладет перед собой чистый лист бумаги и, вся внимание, ожидает первого унижения.
— Кошка, — диктует Конфетка.
Софи опускает голову к бумаге, выводит слово, неловко держа перо ручонкой. Ее большие глаза блестят, она старается сделать чернильную каллиграфию красивой.
— Собака.
Перо окунается в чернила. Гримаска разочарования — чернильная капля с пера портит букву. Вот она, ловушка, конечно же! Вторая попытка.
— Муж.
Девочка опять сосредоточенно выписывает буквы, но — насколько может судить Конфетка, которая видит их вверх ногами — без видимых затруднений в орфографии. Кто же из них двоих остается в дураках?
— Же… Нет, лучше — девочка.
Девственница, нашептывает призрачный подсказчик в голове Конфетки, коварный чертик с голосом миссис Кастауэй. Девственница…
— Ммм, — Конфетка оглядывает комнату в поисках вдохновения. — Окно.
Осталась нетронутой, специально для вас, сэр.
— Дверь. Девка.
Солнце светит ярче, удлиняя в классной комнате тени, согревая застоявшийся воздух. Конфетка промокает вспотевший лоб черным рукавом платья. Не думала она, что диктант окажется таким трудным делом.
Все утро Софи Рэкхэм делает, что ей говорят. Она пишет, она читает, она выслушивает басню Эзопа и повторяет мораль. Первый формальный урок истории не вызывает конфликтов. Мисс Конфетт, правда, излагает факты пять-шесть раз, а Софи повторяет их до тех пор, пока они не врежутся в ее память. Софи узнает, что в первом веке римляне основали Лондон, что Тит разрушил Иерусалим, а Рим был сожжен в царствование Нерона. Запоминание фактов занимает всего десять минут, да и те уходят главным образом на то, чтобы поправлять Софи, которой все время хочется назвать Святой город «Ярусоломом».
Оставшаяся часть утра быстро пролетает: Конфетка откладывает мангнэлловские «Вопросы…» в сторону и пытается ответить на вопросы Софи, например: «Где был Лондон до того, как римляне основали его?»; «Отчего Титу не нравился „Ярусолом“»; «Как мог загореться Рим, если шел дождь?» Разделавшись с этими загадками (в случае с Титом при помощи импровизации), Конфетке приходится искать ответы на вопросы более фундаментальные, например: «Что такое век?» и «Как человеку узнать, что он живет в определенном веке?» А также: «Есть ли в Лондоне слоны?»
— А вы видели там слонов? — поддразнивает девочку Конфетка.
— Я никогда там не была, мисс, — отвечает девочка.
В полдень, когда Софи полагается сделать перерыв в уроках и часа два поиграть, Конфетка освобождается тоже. Обычный семейный ритуал, когда тщательно одетого ребенка, наказав ему хорошо себя вести, приводят вниз обедать или ужинать с родителями, в доме Рэкхэмов не известен.
Яркое утреннее солнце сменилось дождем. Роза приносит Конфетке и Софи их долю ленча, который подается внизу (интересно, кому? — думает Конфетка), и снова исчезает. Уроки возобновятся не раньше двух, и Конфетке ужасно хочется передохнуть — хотя бы для того, чтобы избавиться от физических неудобств — у нее онемели и замерзли ноги, ей липко от пота подмышками, болит и зудит в заднице. Поедая морковный пудинг, она ищет в своем словаре синоним для слова «задница». Нет, не «анус», это все же звучит грубовато. Нужно другое слово — и безобидное, и изящное, которое можно употребить в элегантном обществе. Безуспешно. Ей необходимо очистить и свою речь, и мысли тоже, если она собирается быть достойной гувернанткой. Неважно, что Уильям пока проявляет мало интереса к дочери. Он, конечно, не захочет, чтобы она набралась грубых выражений.
— Будьте хорошей девочкой, Софи, — говорит Конфетка, собираясь закрыть ее в детской (вернее, в классной) комнате.
— Будь хорошей, дева милая, дай тем, кто сумеет творить благородные дела, а не мечтать о них целыми днями, сделать жизнь, смерть и эту огромную вечность нашей песнью, счастливой и нежной, — шаловливо подхватывает Софи, пользуясь случаем завершить стихотворение, которое она читает в ритме, в котором воспитанники лютеранских школ читают Катехизис.
— Очень хорошо, Софи, — говорит Конфетка и затворяет дверь.
Ее комната прибрана, ночной горшок опорожнен и вымыт, в воздухе пахнет лавандовой эссенцией. Кровать застелена, на ней свежие простыни и наволочки, Конфеткина щетка для волос, коробочка с булавками, крючок для застегивания и прочее — все аккуратно разложено на одеяле. Слава Богу, никто не тронул под кроватью узел с дневниками. На комоде появились графин с водой, чистый стакан и сложенный листок бумаги.
Конфетка хватает записку. Конечно, она от Уильяма… Записка от Розы: «Садовник Стриг займется окном. Роза».
Конфетка раздевается, моет то, что требовало мытья, и облачается в простеганный на груди халат цвета бургундского вина, который особенно нравится Уильяму. Садится на кровать, укутав одеялом ноги — и ждет. Хоть ей и очень хочется почитать дневники Агнес, взяться за них она не рискует, потому что когда придет Уильям — а он обязательно должен прийти, и, возможно, без стука, то что она тогда будет делать? А если и постучится, так дневники ведь грязные, ей потребуется время оттереть землю с рук…
Тикают часы. Дождь хлещет в окно, стихает ненадолго и опять усиливается. Пальцы ног оттаивают один за другим. Уильяма нет. Конфетка вспоминает, как неистово он льнет к ней, когда берет ее сзади, впиваясь руками в плечи, словно одержимый дикой надеждой слить два тела в одно, будто внезапной конвульсией плоти можно сплющить женщину между своих ног или самому полностью в ней исчезнуть.
Без десяти два. Она снова одевается в черное платье гувернантки, вешает «винный» халат обратно в шкаф. С облегчением вспоминает, что сегодня среда; по средам Уильям проверяет, какая часть заказанных на прошлой неделе товаров уже прибыла в порт. Сейчас он должен находиться на Эйр-стрит, хмурить брови над накладными, составляя в уме письма, которые она поможет ему написать, когда пройдет его досада. Скучная работа, но делать ее необходимо.
Остаток дня проходит быстро. Конфетка обнаруживает, что Софи очень нравится, когда ей читают вслух. Вперемежку с новой зубрежкой фактов из Мангнэлла и новым распутыванием недоуменных вопросов, возникающих при изучении достопочтенной книги, Конфетка читает вслух Эзопа, изображая голосом различных животных. После особенно вдохновенного утиного кряканья она бросает взгляд на Софи, и ей чудится, что губы ребенка дрогнули, будто в нерешительной улыбке. Во всяком случае, Софи смотрит на гувернантку широко раскрытыми, блестящими глазами и слушает ее, затаив дыхание, боясь хоть слово пропустить.
— И уссс-сыыыы! — читает ободренная Конфетка.
Около четырех снизу доносится скрежет колес и позвякивание упряжи; Конфетка и Софи подходят к окну посмотреть, как из каретного сарая выезжает экипаж. Видимо, миссис Рэкхэм звана на чай к другой леди, у которой сегодня гости или, возможно, она звана в несколько домов и намерена порхать из одних гостей в другие.
Уже темнеет и моросит дождь, но розовый туалет Агнес ослепителен, а розовый зонтик просто сияет в сумерках. Чизман подсаживает ее в экипаж, и она отбывает.
— Меня бы, наверное, затошнило от езды в этом, — говорит Софи, прижимая нос к стеклу.
В семь часов, после обеда, на который подали жаркое, и двух часов, проведенных в спальне в ожидании Уильяма, Конфетка возвращается к Софи, чтобы завершить свои обязанности. Она не может не думать о том, что купание перед сном бесполезно, если, по всей вероятности, утром ребенка придется купать снова. Однако Софи, видимо, приучена к этому, а Конфетке не хочется так скоро начинать менять сложившиеся порядки. Поэтому она совершает ритуал и надевает на ароматное тельце Софи простую белую рубашку.
— Благослови, Господи, папу и маму, — начинает Софи, стоя на коленях у кровати, сложив ручки домиком на одеяле. — Благослови, Господи, няню.
Она произносит слова, как заклинание, не задумываясь над тем, что двое из этого триумвирата крайне мало вовлечены в ее жизнь, а третья бросила девочку — чтобы кормить грудью другого ребенка, по имени Барретт. Папа, мама и няня — это фольклорные фигуры, наподобие Отца, Сына и Святого Духа или Большого медведя, Среднего медведя и Маленького Медвежонка.
— И благодарю Тебя за то, что я маленькая девочка в Англии и есть у меня дом и кровать, и благослови, Господи, маленьких черных детей в Африке, которым негде спать, и благослови, Господи, маленьких желтых детей в Китае, которым приходится есть крыс…
Конфетка безотрывно смотрит на пятки Софи, которые высовываются из-под рубашки, и глаза ее стекленеют. Какие бы сомнения ни вызывали у нее сентиментально и вполне антиисторично приукрашенные решения императора Константина Великого о прекращении гонений на христиан, сама она явно следует по стопам Беатрисы Клив. Голова Софи уже забита большим количеством чепухи, и будет забиваться чепухой и дальше.