Клара готова и дальше шпионить, только Агнес вдруг останавливается и смотрит прямо в замочную скважину — будто заметила блестящий Кларин глаз по ту сторону двери. Острый слух? Животная сообразительность? Шестое чувство безумных? Клара толком не знает что это такое, но научилась остерегаться. Затаив дыхание, она спешит на цыпочках обратно в постель.
Агнес Рэкхэм стоит, величественная, — насколько это допускает ее рост, — подняв глаза к потолку. На потолке паук, он перелезает через кромку гипсовой розетки. Агнес не боится пауков, во всяком случае, таких мелких она не боится, и у нее нет желания распорядиться, чтоб его убрали.
Находясь под свежим впечатлением от брошюры, присланной из самой Америки — «Божественная взаимосплетенность всего сущего» Амброзиуса М. Лауэса — она понимает, что паучок — такая же душа, как она, только низшего порядка.
Более того, именно сейчас она необычайно хорошо себя чувствует. Головная боль желчного происхождения, испортившая ей день, прошла, и Агнес ощущает свежесть и чистоту внутри черепа. Действительно, надо научиться быстрее принимать меры, когда желудок подсказывает, что она съела лишнего за обедом, — сразу же все вон! Неприятная минута — и она новый человек!
Поэтому сегодня она начала новый дневник — нет, не дневник — она оговорилась, то есть обмыслилась. Нет, она дала себе слово, что больше не станет вести дневники. Дневники так надоедают, в них столько жалоб и обид, которые лучше схоронить подальше от любопытных глаз.
Нет, то, что она пишет сейчас, куда важнее и глубже. Минувший сезон, при всех триумфах, был последним сезоном, в котором она участвовала. В ней исполняется иная судьба, и она должна откликнуться на ее зов. Годами она жила жизнью светской дамы в кругу других светских дам, не признавая существования в себе глубинной натуры. Годами она жадно прочитывала все сокровенные книги, какие могла найти, и говорила себе, что делает это из простого любопытства, — но теперь пришло время огласить Истину.
Она подносит к свету новый дневник — нет же, не дневник. Тогда как назвать это? Это большая, красивая вещь, размером с гроссбух, но без линеек и столбцов. На чистой первой странице она каллиграфически вывела готическим шрифтом: «Просвещенные мысли и необычные размышления Агнес Пиготт». Для краткости она назовет это… «Книга».
Она расхаживает по спальне, перечитывая первую страницу, слова, которые по такому торжественному случаю решила не заносить на бумагу, прежде чем пробьет полночь. Сейчас четверть первого, и вот они, записанные для грядущих поколений, «о» еще блестит чернилами!
Урок 1. Бог и личность
Бог есть Троица. Но сколь немногие люди знают, что мы все, каждый человек есть Троица. Во-первых, у нас есть Первое тело (которое я буду называть Тело Отца), тело, в котором мы обитаем день ото дня. Во-вторых, у нас есть Второе тело (которое я буду называть Тело Солнца. Это тело берегут для нас Ангелы Рая — в тайных местах по всему свету в ожидании Воскресения. В-третьих, у нас есть Третье тело, или Тело Духовное, которое я буду называть нашим Телом Святого Духа, известное также, как душа.)
Урок 2. Часто совершаемая ошибка
Чаще всего страдание в этом мире наступает из-за незнания нашего Второго тела. Мы делаем ошибку, думая, что, раз когда-то ушло наше Первое тело, то мы должны провести остаток вечности как призрак. Это не так! Все великие и солидные авторитеты, в том числе Святой Иоанн Богослов, мистер Юрайя Ноббс и прочие, соглашаются, что загробная жизнь будет проходить на этой земле и спасенные получат новые тела на этой случай.
Урок 3.
Агнес расхаживает по спальне, выбирая тему для урока 3, — достаточно вескую. Думает, не написать ли об Обители Целительной Силы и о своем Ангеле-хранителе, но отвергает эту тему как слишком личную. Отныне все, что она пишет, должно иметь универсальное звучание, содержать озаряющие, сущностные истины. Рассуждения о деталях ее собственного положения сделали бы «Книгу» чересчур похожей на дневник, а дневники — это мертвые мысли, утраченные вчерашние дни, тщеславие. Слова для могилы.
Вот почему она ничуть не сожалеет, что похоронила дневники, пусть их черви едят, ей это совершенно безразлично! Начиная с этой ночи все ее слова бессмертны!
Посадив Софи на горшок, Конфетка благополучно укладывается в постель и открывает очередной дневник Агнес, пристроив его на колени. Одно колено она поднимает повыше, чтобы свет падал на страницу, и принимается за чтение.
Идет 1865 год в Эбботс-Ленгли, и Агнес считает, что она, наконец, стала настоящей леди. По меркам Конфетки, она еще не совершила ни одного взрослого поступка и ей еще не пришла в голову ни одна — ни одна! — взрослая мысль, но, с точки зрения Агнес, она почти законченная леди. Элегантные мадемуазель из дамских журналов, некогда ее кумиры, теперь — ее соперницы. Она информирует дневник — на случай, если дневник еще не знает — какую именно носит прическу (волосы зачесаны за уши, с каждой стороны два пышных локона, закрепленных на затылке небольшим шиньоном). Она срисовывает наимоднейшие французские фасоны, по которым в классе шитья создаются платья.
Хотя в дневниках не упоминаются вещи столь грубые, как плоть, она — предположительно — достаточно развилась, чтобы носить те туалеты, которые так любовно рисует.
В тринадцать лет ее учебная программа еще менее серьезна, чем когда ей было девять. Все сведено к главному: танцы, музыка, французский и немецкий. Два последних предмета — камень преткновения для Конфетки: она едва знает французский, а немецкого не знает совсем, поскольку миссис Кастауэй придерживалась мнения, что мужчины неравнодушны к французским словечкам в речи девушек, а немецкий по звучанию похож на рвоту старого священника. Так что всякий раз, как Агнес начинает запись с «Bonjour, mon cher journal» или «Liebes Tagebuch», Конфетка зевает и быстро пролистывает страницы.
Юная мисс Ануин учится танцевать гавот, качучу и менуэт, но, кажется, остается в полнейшем неведении о том, кто такие мужчины. Опыт влюбленности — если не считать тайных и недолговечных влюбленностей в учительниц и подружек — у нее нулевой. Былой надежде выйти замуж за военного, который отправится на поиски ее настоящего отца, благоразумно позволено было сгинуть; теперь ее воображаемый муж — это блестящий аристократ с зимней резиденцией на юге Франции. Тоже, конечно, фантазия, но эта появилась не из воздуха:
Юджин сегодня забрали из школы; она была в слезах. Через месяц она выходит замуж за своего тайного корреспондента из Швицарии! Я решила, что в этих обстоятельствах мне было бы дурно напомнить ей про мои кисточки для акварели. Возможно, она пришлет их по почте.
Конфетка громко фыркает. Славно бы залепить Агнес хорошую пощечину, чтоб не была такой себялюбивой! Но тут же вспоминает, как помогала Агнес в переулке Боу-стрит, когда миссис Рэкхэм была просто истекающим кровью и перепуганным ребенком, дрожащим в руках Конфетки, умолявшим, чтобы ее доставили домой.
В спешке Юджин позабыла и свой альбом с вырезками котят, — пишет четырнадцатилетняя мисс Ануин, — некоторые очаровашки даже не вклеены! Я считаю, что если этот швицарский банкир любит Юджин хоть вполовину того, как он говорит, ему следует устроить так, чтобы она вернула себе этот альбом!
Наконец Конфетка понимает: эта глупенькая, танцующая менуэт девчоночка — действительно леди, совершенно взрослая леди, и взрослее никогда не станет. Да и все леди, которых случалось видеть Конфетке, все эти патрицианки, величественно выходящие из своих экипажей, совершающие в Гайд-парке променад под парасолями или торжественно вплывающие в оперу, — дети. Они не изменяются с той поры, когда играли в куклы и рисовали цветными карандашами; они становятся выше ростом, приобретают светские манеры, и — лет в пятнадцать-шестнадцать — еще не забыв, как их ставили в угол за невыученные глагольные спряжения или за отказ доесть пудинг, отправляются в дома своих мужей-поклонников. А они кто, эти мужи-поклонники? Самоуверенные молодые люди, которые уже поездили по белу свету, наделали незаконных детишек и переболели сифилисом. Наскучив мужскими усладами, они обращаются к смелому предприятию — к браку, и, обозрев разодетых детей, выбирают себе девочку-жену.
В последнее время от бедняжки Петиции пахнет, — записывает Агнес на последней странице очередной тетради. — Какое несчастье — сначала быть уродливой, а теперь и зловонной! Но я слишком хорошо воспитана, чтобы сказать ей. Слава Богу, что есть образование, потому что оно учит нас щадить чувства ближних. Если бы всех девочек мира посылали в Эбботс-Ленгли, что бы это был за мир! — ни одного грубого слова, и каждый точно знает, как надо вести себя. Существует ли «mal du monde», которую не может излечить образование? Je ne crois pas!
Недоверчиво качая головой, Конфетка закрывает тетрадь и берет в руки следующую — в хронологическом порядке. Тетрадь открывается словами:
Liebes Tagebuch, Ich hatte einen zehr ermudenden tag. Welche Erleichterung zu dir zusprechen…[71]
Конфетка выпускает из рук тетрадь и задувает свечу.
Оставим на время страницы прошлого. Жизнь в настоящем продолжается — мы ахнуть не успеем, как наступит 1876 год.
Если отбросить Кларино мнение, что дом Рэкхэмов не лучше Бедлама, то ноябрьские дни проходят спокойно. Восходы и закаты сменяют друг друга через положенные промежутки времени; в доме на Чепстоу-Виллас не слышно ни криков, ни перебранок. Траур по Генри Рэкхэму закончился, и все одеты как обычно. Готовится еда — и оценивается по достоинству, прислуга трудолюбиво делает свое дело и никого не надо ни наказывать, ни выгонять.
Уильям проводит дни, разрабатывая планы чрезвычайно крупных рождественских продаж для «Парфюмерного дела Рэкхэма», готовя такое Рождество, которое покажет конкурентам, насколько выросла карликовая фирма его отца. Агнес продолжает заносить в «Книгу» мудрые мысли и не испытывает ни малейшего желания откопать дневники, нет, никакого желания, хоть и грустно представлять себе, как они разбухают от сырости в холодной и грязной земле. К ней приехала с визитом миссис Викери, и Агнес поразила ее рассказом о превосходной книге мистера Аллана Кардека «Евангелие, как его объясняют духи».