Конфетка, конечно, думает об Агнес, представляет себе, как ее вытаскивают с переломанными костями и распоротым животом из-под обломков. А возможно ли, чтобы Агнес так долго добиралась из Ноттинг-Хилла до города, а потом села бы в поезд на Эдинбург? Конфетке трудно в этом разобраться; она понятия не имеет, куда Агнес направилась, добравшись — если добралась — до Паддингтонского вокзала. «Прочитай расписание, и нужное название само откроется тебе» — был единственный совет, который дала пресловутая Святая Сестра, единственный совет, который она могла дать — при полном невежестве Конфетки в отношении железных дорог. А что, если Агнес заворожило церковное название «Аббатство», и она решила там сойти?
Под статьей напечатана справка: «Безопасность поездок по железной дороге».
«В 1813 году 17246 человек погибли насильственной смертью, в среднем 150 человек на миллион. Из этого числа 1290 жертв стали результатом железнодорожных происшествий, 990 — погибли во время горных работ, и 6010 — от других технических причин. 3232 человека утонули, 1519 были убиты лошадьми или транспортными средствами и 1132 — машинами различных видов; остальные стали жертвами падений, ожогов, удушья и прочих случайностей, ежедневно подстерегающих нас».
Пока Уильям всхрапывает и постанывает в тяжелом сне, Конфетка рисует себе Агнес, падающую в шахту; Агнес лицом вниз покачивающуюся на поверхности грязного пруда; кричащую Агнес, которую затягивает в молотилку; Агнес, попадающую под тяжелые копыта лошадей и скрипучие колеса экипажа; Агнес, вниз головой падающую с утеса; Агнес, корчащуюся в огне. Может быть, в конце концов, ей было бы лучше в санатории…
Но нет. Не была Агнес в этом поезде, и не попала она ни в одну из этих страшных бед. Агнес все сделала именно так, как велела Святая Сестра. К вечеру двадцать восьмого она была уже вне опасности, надежно укрытая в пасторальном прибежище. Представь себе простого крестьянина, который работает в поле, занимаясь… Чем обычно занимаются крестьяне в поле? Он замечает незнакомую женщину, она идет через поле кукурузы, или пшеницы, или чего-то еще, плохо одетая, хромая женщина, которая вот-вот упадет от изнеможения. Что она ищет? «Обитель», — говорит незнакомка и падает без чувств к его ногам. Крестьянин вносит ее в дом, где его жена помешивает в горшке суп…
— Нфф! Нфф! — стонет Уильям, свободной рукой отбиваясь от призрачных бандитов.
Конфетка воображает другую историю с Агнес: миссис Рэкхэм, не понимающая, где она, спотыкаясь, выходит на захолустной железнодорожной станции, при свете луны добирается до зловещей деревенской площади, где на нее сразу набрасывается банда негодяев; они отнимают у нее деньги, полученные от Конфетки, потом срывают с нее одежду, раздвигают ноги и…
Часы бьют два. Время для послеобеденных занятий с Софи.
— Прости меня, Уильям, — шепчет она, и он дергается всем телом.
День проходит за днем. Новый год, который не смеет назвать себя, тревожно идет вперед, и начинает казаться, что единственный член Рэкхэмовой семьи, не затронутый отсутствием Агнес, — это Софи. Несомненно, ребенок переживает случившееся, но эти чувства скрыты где-то внутри маленькой, наглухо застегнутой фигурки, словесно она не выражает ничего, кроме любопытства.
— Моя мама еще убежала? — спрашивает она каждое утро; грамматическая форма причудлива; выражение лица непроницаемо.
— Да, Софи, — отвечает гувернантка, после чего начинается рабочий день.
Софи, чего не может не заметить Конфетка, являет собой полную противоположность к отцу — образец прилежания, терпения и зрелости, в то время как Уильям Рэкхэм дуется, заикается, орет, засыпает в разгар работы и ведет себя, как капризное дитя. Софи занимается изучением Австралии с серьезностью человека, который может предположить, что скоро поселится там; заучивает суеверия древних правителей Британии, будто это самая полезная информация, какая может пригодиться шестилетнему ребенку.
Даже в играх она старается загладить свою греховную несдержанность в Рождество. Великолепную французскую куклу, которая могла рассчитывать на бурную светскую жизнь, Софи по большей части заставляет стоять в углу, размышляя о своем тщеславии, пока сама девочка тихо сидит за письменным столом, снова и снова рисуя цветными карандашами темнокожего слугу верхом на слоне, со все большей любовью изображая его в каждом наброске. Она читает «Алису в Стране чудес», по главе за раз, и перечитывает, пока либо не выучит, либо не поймет — тут уж что раньше получится. Самая странная книга в ее жизни, но должна ведь быть причина, по которой гувернантка сделала этот подарок; и чем больше Софи читает, тем больше она привыкает к пугающим персонажам, пока животные не начинают казаться почти такими же милыми, как у мистера Лира. Судя по иллюстрациям к еще не прочитанным главам, у книги может быть страшный конец, но это она узнает потом, а раз последние три слова — это «счастливые летние дни», значит, совсем плохо не будет. Софи очень нравятся некоторые рисунки, например, те, где Алиса плавает с Мышью (единственный раз, когда ее лицо кажется беспечным), и еще тот, от которого Софи каждый раз заливается смехом — там невероятно толстый человек кружится в воздухе. Наверняка его колдун нарисовал; чернильные линии этого рисунка магически действуют прямо на ее живот, исторгая икоту смеха, которую она не в силах удержать. А в том месте, где Алиса говорит: «Кто я в мире? Вот великая загадка!» — Софи всякий раз приходится делать глубокий вздох, так тревожно ей от этой цитаты из самых потаенных ее мыслей.
— Я так рада, что вы получаете удовольствие от вашей рождественской книги, Софи, — говорит Конфетка, снова увидев девочку с «Алисой» в руках.
— Большое удовольствие, мисс, — заверяет Софи.
— Вы очень хорошо ведете себя — много читаете и рисуете, пока я помогаю вашему отцу.
Софи краснеет и опускает голову. Не желание быть хорошей девочкой понуждает ее рисовать бедного черномазика на слоне, и не в нем причина, по которой она читает о приключениях Алисы и произносит «Съешь меня» и «Пей меня», когда никто не слышит. Софи делает эти вещи, потому что не может их не делать: таинственный голос, она не уверена, что Божий, понуждает ее к этому.
— Теперь очередь Новой Зеландии, мисс? — с надеждой спрашивает она.
На восьмой день отсутствия Агнес Конфетка замечает, что Софи больше не осведомляется, все ли еще убежала ее мама. Видимо, для ребенка неделя — максимальный срок, на который человек может спрятаться и не найтись. Нельзя так долго играть в прятки, никакой проступок не может так долго оставаться безнаказанным. Миссис Агнес Рэкхэм ушла жить в другой дом, вот и все.
— У папы еще болит рука? — спрашивает теперь Софи, когда они с Конфеткой заканчивают ленч и гувернантка собирается в кабинет.
— Да, Софи.
— Пускай он ее поцелует, а потом подержит вот так… Софи показывает как — правую руку в левую подмышку.
— Я всегда так делаю.
Она смотрит на Конфетку странным, молящим взглядом, точно надеясь, что гувернантка обязательно расскажет об этом средстве ее благодарному отцу.
Конфетка, конечно, ничего подобного не делает, когда приходит к Уильяму работать. Его синяки и ссадины довольно быстро подживают, но он в ужасном настроении, а заикание — что его бесит — и не собирается проходить. Необычный совет дочери — это совсем не то, что он хочет услышать.
Третья и четвертая почта еще не доставлены; на столе уже скопилась груда корреспонденции, но работа сегодня не идет, потому что Уильям постоянно отвлекается, проклиная предательство и вероломство деловых партнеров. Он без конца вспоминает Агнес — то заявляет, что дом без нее — пустая скорлупа, что он все отдал бы, только бы услышать ее нежное пение в гостиной, а через минуту вспоминает, как он страдал и терпел целых семь лет, — отчего теперь, безусловно, имеет право на ответ.
— Какой ответ, любовь моя? — спрашивает Конфетка.
— Есть у меня ж-жена, или нет? — стонет он. — Семь лет я з-задавал себе этот в-вопрос. Тебе не понять эту муку: желаешь одного — быть мужем, а из тебя делают кого угодно, только не мужа — людоеда, об-бманщика, д-ду-рака, т-тюремщика, хорошо одетый м-манекен, чтобы п-появляться с ним во время С-сезона — черт побери проклятое заикание!
— Оно усиливается, когда ты взвинчиваешь себя, Уильям. Оно едва заметно, когда ты спокоен.
Не слишком ли наглая ложь? Нет, он как будто проглотил ее.
Если не считать заикания, Рэкхэм определенно поправляется. Он реже подвязывает руку; повязка просто болтается у него на шее; он больше не храпит на оттоманке, а регулярно поднимается на ноги и расхаживает по кабинету. Зрение почти восстановилось, и каждый раз как он вытирает платком обильно потеющее лицо, подсохшие струпья сходят, открывая розовую кожу.
— Может быть, вернемся к работе, любовь моя? — предлагает Конфетка, и он ворчливо соглашается. Некоторое время он спокоен, снисходительно хмыкает, выслушивая записанные под его же диктовку письма, одобрительно кивает называемым цифрам, но потом неудачно составленная фраза вызывает в нем злость — и он опять взрывается:
— Скажи этому ш-шантажисту, пусть повесится на собственном льне! — кричит он.
А через десять минут, уже по поводу другого торговца:
— Г-грязная свинья, это ему так не пройдет!
Конфетка уже научилась отвечать на эти вспышки долгими тактичными паузами, а потом предлагать более обтекаемые формулировки.
Но его реакция на деловые письма — сама рациональность по сравнению с реакцией на визитные карточки, оставляемые приятельницами Агнес.
— Миссис Гуч? Он-на за многое в ответе! В ее жирной туше больше джина и опиума, чем в полудюжине ч-чипсайдских блядей! Что надо этой уродливой корове? Х-хочет пригласить Агнес на один из своих с-сеансов?
— Это просто визитная карточка, Уильям, — говорит Конфетка. — Жест вежливости.
— Чтоб черти взяли эту бабу! Если она т-такая яснов-видящая, так д-должна бы знать, что ей з-здесь н-нечего вынюхивать!