Часы бьют один раз — половину одиннадцатого, и Уильям обмякает на оттоманке.
— Я не задерживаю тебя, — вздыхает он.
На другой день, прибежав в кабинет Уильяма, как всегда, сразу после ленча, Конфетка обнаруживает, что комната пуста.
— Уильям? — тихонько зовет она, точно он, как попрыгунчик, может выскочить из сигарной коробки или шкафчика для документов. Но нет: она одна.
Она садится за руль «Парфюмерного дела Рэкхэма» и ждет, складывая бумаги в стопки, просматривая «Таймс». Предлагается путешествие на новом пароходе в Америку и обратно за двадцать пять дней, включая поездки в Нью-Йорк и на Ниагарский водопад; отплытие из Ливерпуля по четвергам. Сол Аурин выпускает золотую подцветку, получившую превосходные отзывы — пять шиллингов, шесть пенсов. В статье под названием «Бесчисленные беды» собраны сведения о случившихся за неделю взрывах, пожарах и других бедствиях для полковника Лика. Гражданская война в Испании, еще одна война в Герцеговине; Франция в сложном положении. Конфетка ловит себя на том, что старается сообразить, как победа Республиканской партии на выборах может отозваться на французской парфюмерной промышленности.
На столе — стопка нераспечатанных писем. Может, начать работу, пока ее не осложняет раздражительность Уильяма? Прочитать деловые письма, запланировать соответствующие ответы, а когда Уильям придет, сделать вид, будто вскрывает письма, с шумом взрезая конверты с другой стороны…
Часы тикают. Еще пять минут безделья — и Конфетка начинает подумывать, не вызвать ли кого-то из прислуги в кабинет, чтобы узнать, где Уильям, но не может набраться храбрости и потянуть за шнурок звонка. Вместо этого она выходит из кабинета и спускается вниз, где редко бывает без Софи. Ковер под ногами в обесцвеченных пятнах; раньше она их не замечала. Пятна крови Агнес. Нет, не пятна, а отсутствие пятен, которые были старательно замыты и оставили после себя стыдливую чистоту на несколько изношенном ворсе.
Конфетка на цыпочках идет от двери к двери, заглядывая в каждую, пока не обнаруживает Розу; та вздрагивает и смущается — ее застали перед камином с ногами на угольном ящике за чтением двухпенсового романа. Во мгновение ока, как кружево на огне, съеживается непринужденная фамильярность, которая была в Рождество: сейчас одна — гувернантка, другая — горничная.
— Насколько мне известно, у мистера Рэкхэма на сегодня не назначено никаких встреч, — чопорно говорит Конфетка. — Я не уверена, что вы знаете…
— Мистера Рэкхэма увели рано утром, мисс Конфетт, — отвечает Роза, — полиция.
— Полиция… — тупо вторит ей Конфетка.
— Да, мисс Конфетт, — Роза прижимает роман к груди, скрывая крикливую обложку и выставляя напоказ тыльную сторону книги, на которой вместо обмирающей невольницы красуется реклама пилюль Бичема. — За ним пришли около девяти.
— Вот как. Я не уверена, что вы знаете, в чем дело, Роза… — Роза нервно облизывает губы.
— Пожалуйста, мисс, никому не говорите, что это я сказала, только я думаю, миссис Рэкхэм нашлась.
Кивками и неразборчивым мычанием Уильям Рэкхэм дает понять двум подхватившим его полицейским, что можно отпустить. Он снова готов стоять на ногах, головокружение прошло, больше нет нужды его поддерживать.
— Если вы в состоянии, сэр, — просит служитель морга, — постарайтесь сосредоточить внимание на наименее пострадавших частях тела.
Уильям делает шаг вперед, оглядывается по сторонам и окончательно убеждается, что он в аду. Гулкий, шипящий, фосфоресцирующий фабричный цех, несомненное предназначение которого есть производство мертвых. Вдыхая мерзкий воздух — концентрат уксуса и камфары — не так глубоко, как вначале, когда его только привели, он опускает подбородок пониже и смотрит на голый труп на столе.
Труп соответствует росту Агнес, ее чрезвычайной худобе, и он женский — в этом он может поклясться. Недавно облитый служителем водой из шланга, труп блестит как стеклянный; искрится и сверкает в беспощадном свете ламп под потолком.
Лицо… Лицо с отвисшей челюстью, полусгнившее; оно напоминает человеческое, как сырая курица, вырезанная в форме лица — ужасающая кулинарная причуда. В нем зияют три дыры: рот без губ и языка и две глазные впадины без глаз; все три до половины заполнены водой, отражающей свет. Уильям представляет себе, как Агнес покачивается под морской поверхностью, представляет себе рыб, подплывавших к ее открытым глазам, осторожно обгрызавших ее фарфорово-голубые радужки — и пошатывается под хрипловатые окрики с двух сторон: «Держитесь, держитесь!»
Пытаясь следовать совету служителя, Уильям ищет глазами части тела в более или менее сохранном состоянии. Волосы этой женщины — или девушки — потемнели от воды и спутались; если бы увидеть их высушенными и аккуратно расчесанными, можно было бы определить их настоящий цвет… Груди полные, как у Агнес, но между ними — рана от столкновения с подводным рифом, который вспорол ткани, обнажив грудную кость и изменив очертания бюста. Похоже, на трупе нет места, на котором он мог бы остановить взгляд без тошноты от вида окровавленных костей, торчащих из изодранной плоти, или отвратительных пятен на месте прежнего алебастрового совершенства. На изъеденных руках несколько пальцев сохранились лучше других, но обручального кольца нет, что, как предупредил полицейский инспектор, ни о чем не говорит, поскольку ни на одном трупе, выловленном из Темзы, не остается драгоценностей к тому времени, как он попадает в пичкоттский морг.
У Уильяма темнеет в глазах; ему кажется, что его череп готов лопнуть. Чего хотят от него эти люди? Какого ответа они ожидают? Увидев столь обезображенное тело, какой муж лучше справится с задачей? Есть ли на свете мужчины, способные опознать своих жен по трем квадратным дюймам неповрежденной плоти — узнать знакомый изгиб плеча, точную форму щиколотки? Если есть, значит, их жены наверняка предоставляли мужьям больше возможностей для интимного знакомства, чем Агнес ему! Возможно, если бы это Конфетка лежала на столе…
— Мы понимаем, сэр, если… — начинает полицейский инспектор, и Уильям стонет в панике: наступил момент истины, и он должен быть на высоте!
В последний раз обозревает он труп — и на этот раз сосредоточивается на треугольнике лобковых волос, на венерином бугре, из которого они растут, на маленьком приюте персиковой плоти и нежного руна, чудом сохранившихся не изуродованными. Он крепко закрывает глаза и вызывает в памяти образ Агнес в брачную ночь — единственный случай, когда она лежала, открытая его взгляду, в этой же позе.
— Эт-то она, — хрипло объявляет Уильям, — это моя жена.
Слова, хотя и произнесенные его собственным голосом, бьют по нему с невероятной силой: он не держится на ногах, оттого что ткань его настоящего и его прошлого разрывается пополам. Черты женщины на столе теряют отчетливость, потом становятся фантастически резкими, как фотография, доставаемая из проявителя, и тогда она — Агнес, и он не может вынести того, что с нею стало.
Его Агнес мертва! Его прелестная невеста с ангельским голоском изуродована, превратилась в шматки мяса на колоде мясника! Если бы она умерла семь лет назад, когда он ухаживал за нею, в тот самый солнечный день, когда он попросил ее неподвижно посидеть перед фотоаппаратом, а она посмотрела на него, будто отвечая: «Да, я твоя»; и если бы она через час упала в Темзу, а он бы отчаянно искал ее все семь лет, ныряя и ныряя в одном и том же месте, и только сейчас вытащил ее безжизненное тело из воды, — ему и то было бы легче, чем сейчас.
Сотрясаясь от рыданий, заикаясь и проклиная небеса, он позволяет крепким рукам других мужчин вывести себя — вдовца — из морга.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
У РЭКХЭМОВ — ЕЩЕ ОДНА ТРАГЕДИЯ
Миссис Агнес Рэкхэм, жена производителя одноименной парфюмерной продукции, в пятницу была найдена утонувшей в Темзе. Хотя миссис Рэкхэм еще не оправилась от ревматической лихорадки, она выехала из своего дома в Поттинг-Хилле на концерт в Музыкальную школу в Ламбете. В результате недоразумения она отстала от своих спутников. Полиция называет причинами фатального инцидента сильный ветер, скользкое покрытие причала в Ламбете и слабое здоровье миссис Рэкхэм. Эта трагедия произошла всего через четыре месяца после того, как при пожаре в собственном доме погиб Генри Рэкхэм, деверь миссис Рэкхэм. Панихида по миссис Рэкхэм состоится в приходской церкви святого Марка в одиннадцать часов.
Конфетка сгибается пополам над ночным горшком, заглядывает в его блестящее фаянсовое нутро и засовывает три пальца в рот. Вызвать рвоту никак не удается; она оцарапала себе ногтями горло, прежде чем ее стошнило. И то ничего существенного — только слюна.
Проклятие! Всю прошлую неделю, нет, больше — пожалуй, с самого исчезновения Агнес, ее почти каждое утро тошнит; она вынуждена с извинениями покидать классную комнату, едва начав урок, чтобы извергнуть из себя завтрак. (Ничего удивительного — тут и ужас, что задержат Агнес, и страх, что раскроется ее роль в этом деле, и подозрения о чудовищных настроениях Уильяма, и, наконец, просто усталость от работы от зари до полуночи.) Сегодня она беспокоится, что если ее не вытошнит сейчас, в собственной комнате, рвота может подступить к горлу позднее, на людях, и тогда ей негде будет укрыться.
Конфетка смотрит на часы; похоронные дроги должны прибыть с минуты на минуту, а съеденный завтрак намерен оставаться на своем месте. Она поднимается на ноги и с огорчением замечает, что тяжелый креп траурного платья уже измялся. Ужасная ткань: жутко мнется; лиф такой тесный, что впивается в ребра при вдохе, а двойной шов, которым юбки подшиты к лифу, натирает бедра. Неужели швеи у Питера Робинсона допустили ошибку? На крышке картонки, в которой доставили платье, написаны карандашом ее размеры — в точном соответствии с тем, что она указала в бланке заказа, заполненном по требованию Уильяма, но платье сидит скверно.
Конфетка никогда раньше не бывала на похоронах, хотя читала про них. В прошлой жизни мертвые проститутки попросту исчезали без шума и церемоний; сегодня тело лежит в затемненной комнате, а назавтра солнце осветит пустой матрас; на веревках между домами висят простыни. Куда девались трупы, Конфетке никогда не говорили. Да, был случай, когда бедную маленькую Сару Мактиг продали студенту-медику, но такие вещи едва ли происходят часто, правда? Может быть, всех мертвых блядей втихую бросали в Темзу. Но похорон не было.