— Чума на этот дом, — будет кричать Клара, — чтоб они все там сдохли и гнили в аду!
Да, так она будет говорить потом. А сейчас она кусает нижнюю губу, считает деревья в Кенсингтонском саду, мимо которого катит кеб, и раздумывает — будет ли ее преследовать дух миссис Рэкхэм за то, что она стащила несколько мелких украшений. Ну что призраку эти браслетки и сережки, особенно те, которые она почти не надевала, и, скорее всего, даже не хватилась бы их, будь она жива… Если есть в мире справедливость, так ничего не последует за этой кражей, разве что немного денег, которые так необходимы.
Да, но, говорят, мертвые мстительны. Клара надеется, что миссис Рэкхэм, где бы она сейчас ни была, помнит те долгие годы, когда камеристка была ее единственной союзницей против мерзкого мужа, и что найдется в ее бесплотном сердце чувство, которое заставит ее сказать: «Правильно сделала, добрая и верная служанка».
Погода не по сезону мягкая, и солнце сияет так, как только можно мечтать. В этот день Конфетке исполняется двадцать лет.
Хотя девятнадцатое января по праву считается серединой зимы, с улиц счищены последние остатки слякоти, на деревьях поют птицы, высоко над Конфеткиной головой лавандово-голубое небо с белыми, как яичная скорлупа, облаками — совсем как цветная картинка в детской книжке. В городском парке зеленая трава под ногами влажна, но не от снега или от дождя — это растаял иней и влаги едва достает, чтобы смочить ее башмаки. Единственное твердое доказательство времени года — длинный язык непрозрачного льда, который свисает из пасти каменного дракона на краю сухого паркового фонтана, но даже сосулька блестит и потеет, медленно поддаваясь оттепели.
«Вот в такой день я появилась на свет», — думает Конфетка. Софи поднимает глаза на каменного дракона, потом на гувернантку, без слов испрашивая разрешения рассмотреть чудовище поближе. Конфетка кивает в знак согласия и с некоторым затруднением (очень тесное и жесткое утреннее платье мешает двигаться), помогает Софи вскарабкаться на бортик фонтана. Девочка пытается найти точку опоры, хватаясь рукой в митенке за серый бок дракона. Не очень-то они элегантны, эти ее старые шерстяные митенки, но лайковые перчаточки, подаренные отцом на Рождество, сразу оказались ей малы, а когда мисс Конфетт попыталась натянуть их на растяжку для взрослых, одна лопнула.
Софи наклоняется прямо к каменным челюстям дракона и застенчиво тянется розовым язычком к блестящей сосульке.
— Софи, не надо! Она грязная! — Ребенок отпрядывает, будто от удара.
— Я скажу вам, что можно сделать — можно отломить кусочек сосульки. — Удрученная тем, с какой легкостью можно напугать ребенка, Конфетка хочет приободрить Софи.
— Ну, давайте, стукните по ней!
Софи нерешительно протягивает митенку, постукивает по льду, но безо всякого толка. Но потом, поощряемая гувернанткой, всерьез бьет по сосульке, и та разламывается. Из открывшегося железного носика с бульканьем вытекает слабенькая струйка рыжей воды.
— Вот видите, Софи, — говорит Конфетка, — у вас забил фонтан!
Под внимательным взглядом гувернантки Софи идет по воображаемому канату, обходя фонтан по бортику. Длинные юбки траурного платья мешают ей видеть собственные ноги, но она медленно и сосредоточенно продолжает обход, для равновесия раскинув руки, как крылья.
Допускают ли правила траура выводить осиротевшую дочь на прогулку в публичное место всего через несколько дней после похорон? Конфетка понятия не имеет, но кому ее отчитать, если она совершает недопустимое? Прислуга притихла, Рэкхэм наглухо укрылся в кабинете: пусть мир увидит убитого горем вдовца — вернее, пусть не видит — и едва ли может знать, чем там занимается Конфетка, когда она не с ним.
А если узнает правду — ну и что? Разве должны они с Софи прятаться в затемненном доме, задыхаться в атмосфере, где смех под запретом, и с утра до ночи нужно ходить в черном? Нет! Не будет она ползать под могильным покровом! Уроки Софи будут продолжаться — по возможности, на свежем воздухе, в парках и садах Ноттинг-Хилла. Бедного ребенка и без того чуть не всю жизнь скрывали, как внушающую отвращение тайну.
— Пора читать исторические стихи, маленькая, — объявляет Конфетка, и Софи оживляется. Больше, чем игра, ей нравится только работа. Она смотрит на землю, готовясь спрыгнуть с фонтана, но как спрыгнешь в такой неудобной одежде. Что делать?
Неожиданно Конфетка срывается с места, подхватывает девочку на руки и одним стремительным, шаловливым движением переносит ее на землю. Это происходит в секунды, в одно дыхание, но в этот долгий миг Конфетка испытывает большую физическую радость, чем за всю жизнь, наполненную физическими же контактами. Ножки Софи болтаются в воздухе, подошвы задевают траву и твердо становятся на землю; Конфетка, задыхаясь, отпускает ее. Слава Богу, слава Богу, девочка порозовела от возбуждения; она довольна и не возражала бы, если бы такое повторилось.
В последнее время Конфетку смущает и даже тревожит сила ее физической привязанности к Софи. По прибытии в дом Рэкхэмов все начиналось с решимости не навредить своей не слишком — вроде бы — способной ученице, а теперь решимость пульсирует по всему телу в ином виде: это желание осчастливить Софи.
В этот девятнадцатый день января, в утро своего двадцатилетия, стоя в городском парке, Конфетка, еще трепеща от объятия Софи, представляет себе, как они обе лежат в постели в одинаковых беленьких ночных рубашках, и Софи крепко спит, угнездившись головой между грудей Конфетки — зрелище, которое еще год назад вызвало бы у нее смех (не в последнюю очередь из-за того, что грудей-то реально у нее почти и нет). Однако теперь груди как будто выросли, как будто затянувшаяся подростковость, наконец, закончилась, так что нынче она женщина.
Софи медленно шагает вокруг фонтана в маршевом, церемониальном ритме, декламируя стихи:
Вильгельм Завоеватель сотворил Страшный суд,
Вильгельма Рыжего у ручья убьют,
Генрих Первый Эзопа переводил,
Но дочь свою на трон так и не посадил.
— Очень хорошо, Софи, — Конфетка уступает ей дорогу, — повторяйте самостоятельно, а если собьетесь, подойдите ко мне.
Софи марширует — теперь она добавила к словам самодельную мелодию, так что стихи превратились в песенку. Руками в жестких креповых рукавах она хлопает себя по бокам, отбивая такт.
Воевали друг с другом Стивен и Мод,
Пока 1754 не закончился год.
Генриху по фамилии Плантагенет
Томас Бекетт и дети принесли много бед.
Конфетка усаживается на скамью кованого железа — футах в двадцати от фонтана. Она исполнена гордости: стихи — ее собственное изобретение; она их придумала как мнемонический прием для Софи, которая с превеликим трудом отличала одного кровожадного интригана-короля от другого, тем более, что они по большей части носили имена Вильгельм и Генрих. Маленькие стишки, пусть плохонькие, представляли собой первые литературные упражнения Конфетки — после того, как она схоронила свой роман. Ах, конечно, она понимает — жалкие это попытки, но они зажгли в ней огонек надежды на то, что она еще может стать писательницей. И почему бы не писать для детей? Начинайте с младых ногтей, и вы сформируете их души… Неужели она всерьез надеялась, что ее роман прочитают взрослые люди, и, сбросив цепи предубеждений, разделят ее праведный гнев? Гнев против чего, кстати? Она с трудом припоминает…
Львиное Сердце был странником завзятым,
Он погиб от стрелы в тысяча сто девяносто девятом.
Иоанн Безземельный, надо признаться вам,
Подписал Хартию вольностей в тысяча двести шестнадцатом.
Конфетка откидывается на спинку скамьи, вытягивает ноги и шевелит пальцами в башмаках, чтобы не замерзли; мерзнут только пальцы ног, а так ей тепло. Она расслабляется, прикрывает глаза; теперь Софи, топающая мимо нее, кажется темным пятном, которое кружит вокруг фонтана…
— Хорошая девочка, — бормочет она так тихо, что Софи не слышит. До чего же приятно слышать собственные слова — ну, пусть хоть стишки — распеваемые другим человеком…
Генрих Третий не был ни умен, ни здоров,
Однако правил столько, что будь здоров!
Если б женился Эдуард Длинноногий,
То не у били б шотландцев многих.
— Да это же маленькая Софи Рэкхэм! — кричит незнакомый женский голос, и Конфетка встряхивается, чтобы найти его источник. У входа в парк стоит Эммелин Фокс и машет рукой изо всех сил. Как странно видеть приличную женщину, которая так размахивает рукой! Она машет, а ее полные груди свободно колышутся под лифом, подсказывая, что корсета на ней нет. Уж на что Конфетка не эксперт в тонких вопросах респектабельности, но даже она сомневается, что все это вполне comme il faut.
— Мисс Конфетт, если не ошибаюсь? — говорит миссис Фокс, уже сокращая расстояние между ними.
— Д-да, — Конфетка поднимается со скамьи. — А вы, я полагаю, миссис Фокс.
— Именно так. Рада познакомиться.
— Я тоже рада познакомиться с Вами, — откликается Конфетка тремя секундами позднее, чем надо бы. Миссис Фокс, приблизившись на расстояние вытянутой руки, похоже, не собирается подходить ближе; если она и заметила смущение Конфетки, то виду не подает. Они кивает в сторону Софи, которая, чуть помешкав, снова марширует и поет.
— Совершенно новый подход к истории. Возможно, я бы не так ненавидела этот предмет, если бы мне дали такие стишки.
— Это я написала их для нее, — выпаливает Конфетка.
Миссис Фокс смотрит прямо в ее лицо, чуть сузив глаза, и этот взгляд нервирует Конфетт.
— Какая вы ловкая, — со странной улыбкой произносит миссис Фокс. Конфетка чувствует струйки пота, бегущие под ее черным платьем. Что за черт, что с этой женщиной не так? Она не в себе или что-то затевает?