— Я нахожу иные из детских книг попросту убийственными, — говорит Конфетка, не понимая, как правильно выстроить разговор. — Они убивают желание учиться. Но теперь у Софи есть и хорошие книги, современные книги, приобретенные У… то есть мистером Рэкхэмом по моей просьбе. Хотя, я должна сказать (чувство облегчения: она кое-что вспомнила), что Софи до сих пор очень любит книгу сказок, которую ей когда-то подарил на Рождество ее дядюшка Генри, который, по-моему, был вашим близким другом.
Миссис Фокс мигает и чуть бледнеет, будто ей пощечину закатили или поцеловали.
— Да, был.
— Он расписался на первой странице: «Твой надоедливый дядя Генри».
Миссис Фокс со вздохом качает головой, будто услышав сплетню, ставшую злой от перехода из уст в уста.
— Он был отнюдь не надоедлив. Он был милейшим человеком.
И она тяжело опускается на скамью без предупреждения, без формальностей.
Конфетка садится рядом, изрядно возбужденная поворотом разговора — похоже, что после неуверенного старта она стала побеждать. После секундного колебания она решается одним выстрелом убить двух зайцев: продемонстрировать, что хорошо знает книги Софи Рэкхэм, на случай, если у миссис Фокс возникнут сомнения в ее педагогических умениях, и что-нибудь вызнать.
— Не сочтите это неуместным любопытством, миссис Фокс — права ли я, полагая, что это вы — «Добрый друг», которого упоминает Генри Рэкхэм в надписи на книге? Друг, побранивший его за то, что он подарил Софи Библию, когда ей было всего три года?
Миссис Фокс невесело смеется, но глаза у нее блестят, и она не сводит их с Конфетки.
— Да, мне казалось, что три года — слишком юный возраст для Второзакония и Плача Иеремии, — говорит она. — Что касается дочерей Лота, и Онана, и всех этих дел — ну, ребенок заслуживает нескольких лет невинности, вы со мной согласны?
— О да, — подхватывает Конфетка, не совсем понимая подробности, но целиком согласная с чувствами миссис Фокс. Однако на случай, если невежество отразилось на ее лице, добавляет, — хотя я читаю Софи из Библии. Я выбираю увлекательные сюжеты: Ной и потоп, блудный сын, Даниил в пещере со львами…
— Но не Содом и Гоморру, — придвигается миссис Фокс, пронизывая ее немигающим взглядом.
— Нет.
— Совершенно правильно. Я несколько дней в неделю хожу по улицам нашего собственного Содома. Он столь же охотно развращает детей, как и всех прочих.
Что за странный человек миссис Фокс с ее длинным лицом и пронизывающим взглядом! Не опасна ли она? Почему она так на нее смотрит? Конфетке вдруг захотелось, чтобы Софи сидела между ними, и разговор обрел бы более мягкий характер.
— Софи может присоединиться к нам, если хотите, поскольку вы давно ее знаете. Позвать ее?
— Не надо, — мгновенно откликается миссис Фокс — тоном не то чтобы недружелюбным, но поразительно твердым. — Мы с Софи не так хорошо знаем друг друга, как вам кажется. Когда мы с Генри бывали в доме Рэкхэмов, ее вообще не было видно; трудно было даже догадаться, что она существует. Я видела ее только в церкви, причем только когда отсутствовала миссис Рэкхэм. Это совпадение — или как называется то, что противоположно совпадению? — со временем стало очень любопытным.
— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.
— Я имею в виду, мисс Конфетт, что миссис Рэкхэм явно не любила детей. А если говорить совсем без обиняков, она явно не признавала существования собственной дочери.
— Не мне судить о том, что думала миссис Рэкхэм, — говорит Конфетка, — я ее почти не знала. Она была уже больна, когда я попала в дом. Однако (выгнутая бровь миссис Фокс наводит страх, намекая, что гувернантка, утверждающая, будто не знает фактов, должна быть или дурой, или лгуньей), я считаю, что вы правы.
— А вы, мисс Конфетт, вы любите детей? — миссис Фокс кладет руки на колени и подается вперед, как человек, готовый приняться за дело.
— О да. Я очень привязана к Софи.
— Это сразу видно. Она первая ученица у вас?
— Нет, — отвечает Конфетка, у нее невозмутимый вид, но голова идет кругом — как колесо с фейерверками. — До Софи я занималась с маленьким мальчиком. Его звали Кристофер. В Данди. (Затяжная война Уильяма с поставщиками джута запечатлела в ее памяти уйму имен и фактов, связанных с Данди; если будет надобность, она может использовать их, но Господи, прости за упоминание Кристофера, бедный ребенок, которому она не только не помогала, она бросила его в логове львов…)
— Данди? — отзывается миссис Фокс. — Как вы далеко уехали. Хотя по вашему выговору я бы не сказала, что вы из Шотландии — у вас скорее лондонский выговор.
— Я жила во многих местах.
— Я уверена, что это так.
Следует неловкая пауза, во время которой Конфетка недоумевает, куда к черту девалась победа, которую она вроде как одержала. Единственный способ вернуть ее себе — перейти в наступление, решает она.
— Как приятно, что вы вышли погулять в то же утро, что мы с Софи, — говорит она. — Вы, кажется, перенесли тяжелую болезнь недавно?
Миссис Фокс склоняет голову набок и устало улыбается.
— Очень, очень тяжелую болезнь, — напевно соглашается она. — Но я уверена, что страдала меньше, чем те, кто наблюдал мои страдания. Они были убеждены, что я умру, а я знала, что нет. И вот я здесь, — она взмахивает раскрытой ладонью, будто приглашая невидимую череду людей пройти перед собой, — и вижу целую толпу несчастных, бредущих к своим могилам…
«Но вы не понимаете — Агнес жива!» — с негодованием думает Конфетка.
— Толпа? — мягко возражает она, — я не спорю, это ужасно… Два члена одной семьи, но все же…
— О нет, я не Рэкхэмов имела в виду, — говорит миссис Фокс. — О Боже мой, я должна извиниться! Я думала, вам известно, что я работаю в «Обществе спасения».
— «Общество спасения»? Должна признаться, я никогда о нем не слышала.
Миссис Фокс смеется странным горловым смехом.
— Ах, мисс Конфетт, как обескуражены, как оскорблены были бы некоторые из моих коллег, если бы слышали ваши слова! Но я вам расскажу: мы — это организация дам, которые помогают исправиться — или, по крайней мере, стараются помочь исправиться проституткам.
Опять этот беспощадно прямой взгляд.
— Прошу прощения, если это слово оскорбляет вас.
— Что вы, нисколько, — уверяет Конфетка, хотя чувствует, как у нее горят щеки. — Продолжайте, прошу вас, мне хотелось бы узнать побольше.
Миссис Фокс театрально возводит глаза к небу и восклицает (насмешливо или всерьез, Конфетка не понимает):
— Ах, голос нашего пола в грядущем!
Она еще ближе придвигается на скамье к Конфетке.
— Я молюсь, чтобы наступило время, когда все образованные женщины будут озабочены этой темой, и будут говорить о ней без лицемерия и уверток.
— Я т-тоже надеюсь, — запинаясь, говорит Конфетка, страстно желая, чтобы Софи выручила ее, пусть даже громким плачем от падения. Но Софи все топает вокруг фонтана — у нее еще столько королей Англии.
Пока Ричард Второй на троне сидел,
Уотт Тейлор и Уайклифф наделали дел.
— Проституция, конечно, ужасная проблема, — говорит Конфетка, не отрывая взгляда от Софи, — но можете ли вы, ваше «Общество», действительно надеяться на ее искоренение?
— Не при моей жизни, — отвечает миссис Фокс, — но, может быть, при ее.
Конфетке хочется расхохотаться от абсурдности этой мысли, но тут Софи опять оказывается в поле ее зрения:
Пока Генрих Четвертый в короне спал,
Арундел лоллардов запрещал.
И веет от Софи такой невинностью, что Конфетка почти готова поверить в конечное исполнение мечты миссис Фокс.
— Самое большое препятствие — это живучесть лжи, — заявляет миссис Фокс. — Главная ложь, грязная и трусливая, сводится к тому, что корень проституции в безнравственности женщин. Я это слышала тысячу раз, даже от самих проституток.
— В чем же тогда корень? В греховности мужчин?
Землистая кожа миссис Фокс розовеет с каждой минутой, тема все больше воодушевляет ее.
— Только до тех пор, пока мужчины устанавливают законы, которыми определяется, что может и чего не может делать женщина. А законы есть не просто то, что занесено в свод законов! Проповедь священника, в сердце которого нет любви, есть закон; принижение, подчеркивание ограниченности женщины в газетах, в романах, даже на этикетках всякой домашней мелочи — есть закон. И, всего более, — бедность есть закон. Если мужчина попадает в трудные обстоятельства, пять фунтов стерлингов и приличный костюм могут вернуть ему респектабельность, но если это случается с женщиной..!
Она задыхается от ярости; щеки у нее горят; она по-настоящему вошла в раж. От учащенного дыхания грудь вздымается и опадает, обрисовывая соски при каждом вдохе.
— Женщина так и остается в сточной канаве. Знаете, мисс Конфетт, я ни разу не встречала проститутку, которая не предпочла бы найти себе другое занятие. Если бы только могла.
— Но каким образом, — начинает Конфетка, пасуя под этим взглядом и заливаясь краской от линии волос до воротничка, — действует ваше «Общество»… спасая… проститутку?
— Мы посещаем бордели, дома греха, улицы… парки, те места, где бывают проститутки, и предупреждаем их — если нам дают возможность — об их дальнейшей судьбе.
Конфетка внимательно кивает, радуясь задним числом, что никогда не вылезала из кровати в те утренние часы, когда «Общество спасения» наведывалось к миссис Кастауэй.
— Мы предлагаем им убежище, хотя, к прискорбию, у нас так мало домов, которыми можно воспользоваться для этой цели. Вот если бы более разумно использовать полупустые церкви этой страны! Но неважно, мы делаем, что можем с имеющимися у нас койками… А что потом? Если девушки чему-то обучены, мы стараемся устроить их на работу через рекомендательные письма. Я написала множество таких писем. Если они ничего не умеют, стараемся научить их полезным вещам — шить, например, или стряпать. Во многих известных семьях работает прислуга, которая попала туда через «Общество спасения».