Она старательно избегает смотреть в лица и надеется, что толпа будет столь же любезна по отношению к ней. (Если бы она не боялась, что ее собьют с ног, то опустила бы черную вуаль.) Каждая лавка, мимо которой она проходит, каждый проулок может в любую минуту изрыгнуть кого-то из старых знакомцев, кто покажет на нее пальцем и радостно завопит, приветствуя возвращение Конфетки на старое пастбище.
Она и так уже видит постоянных обитателей: вот перед кондитерской Локхарта стоит шарманщик Хью Бэнтон — а он заметил ее? Заметил, старый пес! Но не подает виду, что узнал свою «Сладенькую малышку», проходящую мимо. А вот — прямо на нее ковыляет Надир, человек-реклама, но не глядя идет дальше, здраво рассудив, что леди в траурном крепе явно не собирается на выставку «Впервые в Англии», где показывают живую гориллу.
У лавок и стоянок кебов болтаются проститутки. Конфетка знает их в лицо, но не по именам. Они смотрят на нее с вялым безразличием — она для них существо такое же чуждое, как чудовище на рекламе Надира, только куда менее интересное. Единственное, что привлекает их внимание к незнакомке в черном, — это ее неестественная походка.
Ах, если бы они только знали, отчего Конфетка сегодня хромает! Она хромает потому, что вчера перед сном легла, задрав ноги, будто задницу подставляла под чей-то дрын, и влила прямо во влагалище чайную чашку теплой воды с цинковым купоросом и бурой. Потом соорудила тампон между ног и, обернувшись импровизированной пеленкой, заснула в надежде, что в химикалиях, столько времени провалявшихся без дела в ее чемодане, еще сохранилась какая-то сила. Сегодня утром она проснулась без малейших признаков выкидыша, но гениталии так болели, что Конфетка насилу оделась; а уж одеть Софи… В девять, стиснув зубы, из последних сил стараясь выглядеть нормально, она явилась в кабинет Уильяма и невозмутимо — насколько удалось — попросила дать ей свободный день.
— Чего ради? — спросил он, не подозрительно, а скорее тоном человека, который не может представить себе, какие ее желания не удовлетворяются здесь, в доме.
— Мне нужно купить себе новые башмаки, глобус для Софи и еще кое-что…
— А кто будет смотреть за ребенком, пока тебя нет?
— Я убедилась, что она вполне самостоятельная девочка, на которую можно положиться. Роза будет приглядывать за ней. А я вернусь к пяти.
Уильям явно раздосадован. Он нарочито перебирает письма на столе, которые распечатал и прочитал, но забинтованная рука не дает ему писать ответы.
— Этот Бринзмид отписал мне по поводу амбры; теперь он хочет получить ответ с третьей почтой.
— Мало ли чего он хочет! — Конфетка разыгрывает обиду за Уильяма. — Что он вообще о себе думает, Уильям? Кто из вас занимает более высокое положение? Пара дней ожидания напомнит ему, что это ты делаешь ему одолжение, а не он тебе.
К большому ее облегчению, трюк удался, и через несколько минут она уже выходила из парадного, бледная, как смерть, от решимости, не прихрамывая, добраться до омнибуса.
Сейчас не так больно; может быть, помогает Рэкхэмов «Крем юности», которым она щедро намазалась. Что у крема не выходит с лицом (вопреки рекламной этикетке), может получиться с менее пристойными частями организма. Конфетка любой ценой должна привести себя в порядок, иначе придется отказать Уильяму, когда он пожелает видеть ее не только в качестве секретарши.
Конфетка ковыляет по Силвер-стрит, моля всех святых, чтобы ее никто не окликнул по имени. Здесь проститутки попроще, чем на Риджент-стрит, — помоечницы, которым достаются те, кому не по карману дорогой товар. Лица у них грубо размалеваны — мертвенно-белые и кроваво-красные двуцветные маски; они могли бы сойти за ведьм из пантомимы, нарочно выряженных, чтобы детей пугать. А давно ли она сама так же пудрилась? Конфетка ясно помнит мучнистый привкус пудры, помнит, как пудра разлеталась по воздуху, стоило только окунуть в нее пуховку… Зато теперь она ходит с чисто вымытым лицом, а ее кожа напоминает хорошо очищенный апельсин. В ежедневный ритуал перед зеркалом больше не входит уход за ресницами, наложение румян на щеки, выщипывание бровей, проверка чистоты языка и удаление чешуек и прочих изъянов с выпяченных губ. Теперь достаточно беглого взгляда в зеркало, чтобы увериться, что она выглядит усталой и измученной, после чего остается лишь подколоть волосы и взяться за работу.
Уже виден дом миссис Кастауэй, но Конфетка медлит, выжидая, когда минует опасность. Всего в нескольких ярдах от крыльца стоит человек, который сто раз видел, как она возвращалась из «Камелька» с клиентом. Это уличный торговец нотами; сейчас он исполняет нелепый и неуклюжий танец, топая по булыжнику, подыгрывая себе на аккордеоне и корча безумные рожи.
— Горилла-кадриль! — скрипучим голосом объясняет он смысл своего представления, закончив его. И взмахивает ногами. (Конфетке издалека иллюстрация на первом листе кажется поразительно похожей на рекламное изображение Рэкхэма). Трое молодых франтов, подойдя поближе, рукоплещут исполнителю и уговаривают сплясать на бис, но он пожимает плечами — чего ему плясать за так?
— Ваши знакомые леди играют на рояле, господа? — канючит он. — Ноты у меня дешевые…
— Вот тебе шиллинг, — смеется самый франтоватый франт, заталкивая тонкими пальцами монету ему в карман. — Чумазые свои ноты можешь оставить себе, а нам спляши еще разок!
Нотный торговец сгибается над аккордеоном и снова изображает гориллу, угодливо щеря зубы. Конфетка выжидает, пока франтам не надоест, и они не отправятся искать новых развлечений. Как только те отворачиваются, танцор бросается в другую сторону тратить свой шиллинг. Теперь Конфетка может свободно подойти к своему старому жилью.
С замиранием сердца она поднимается к двери миссис Кастауэй, тянет руку к старому дверному молотку, чтобы отстучать сигнал: «Конфетка, без сопровождения». Знакомый кованый Цербер исчез, и дырки от его креплений аккуратно заделаны опилками и шеллаком. Звонка тоже нет, так что Конфетка стучит обтянутыми перчаткой костяшками прямо по твердому дереву, покрытому лаком.
Ожидание ужасно; еще ужаснее звяканье щеколды. Она не поднимает глаза, думая, что увидит Кристофера, но когда дверь распахивается, на том месте, где должна бы появиться розовая мордочка мальчишки — гульфик хорошо сшитых мужских брюк. Поспешно переводя взгляд выше: на стильный жилет, на шелковый шейный платок, — Конфетка раскрывает рот, чтобы объясниться, но теряет дар речи от осознания, что лицо у мужчины — женское! Да, конечно, волосы коротко острижены, набриолинены и гладко зачесаны, но черты лица — ошибиться невозможно.
Амелия Крозье — а это она — видя, как обескуражена посетительница, сладенько улыбается.
— Вы, кажется, ошиблись адресом.
Каждое слово сопровождается клубом сигаретного дыма изо рта и ноздрей.
— Нет… нет… — заикается Конфетка, — я хотела бы знать, что сталось с мальчиком, который отворял здесь двери.
Мисс Крозье поднимает темную, тщательно выщипанную бровь.
— Маленькие мальчики сюда не ходят, — говорит она. — Сюда ходят только большие.
Из глубины дома, должно быть, из гостиной, слышится голос Джейнифер Пирс:
— Маленькие мальчики ему нужны? Дай ему адрес миссис Толбот! — Мисс Крозье с безмятежной грубостью поворачивается спиной к Конфетке. Короткие волосы на ее затылке похожи на утиный пух.
— Здесь не мужчина, моя дорогая, — кричит она, — здесь дама в черном.
— Надеюсь, не из «Общества спасения», — отзывается мисс Пирс тоном наигранного неудовольствия, — увольте нас от этого!
Понимая, что две лесбиянки могут — и будут — продолжать забаву, пока не надоест, Конфетка решает, что пора назвать себя, хоть и жаль терять нимб добродетельности, который они так уверенно приписали ей.
— Меня зовут Конфетка, — громко объявляет она, — я здесь жила когда-то. Моя м…
— Конфетка! — взвизгивает Амелия. Подумать только! Никогда не догадалась бы! Ты выглядишь совершенно не такой, как в прошлый раз, когда я тебя видела!
— Ты тоже, — парирует Конфетка с натянутой улыбкой.
— Да уж! — усмехается мисс Крозье, оглаживая руками свой костюм. — Одежда и впрямь делает человека — женщину тоже; разве не так? Но заходи, дорогая, заходи к нам. Тут кто-то спрашивал о тебе, всего пару дней назад. Твоя слава не меркнет!
Конфетка с трудом перешагивает порог; ее ведут в гостиную миссис Кастауэй — вернее, туда, где раньше была гостиная миссис Кастауэй. Джейнифер Пирс превратила ее из захламленной старушечьей кунсткамеры в модный образец простора, достойный дорогого дамского журнала с другого берега Ла-Манша.
— Милости просим!
Без письменного стола миссис Кастауэй и ее беспорядочной выставки Магдалин на стенах (теперь заново оклеенных розовыми обоями), комната кажется намного больше. На месте картин нет ничего, кроме двух вееров из рисовой бумаги в восточном вкусе. Остролистое комнатное растение занимает почетное место рядом с софой, на которой полулежит Джейнифер Пирс, и изящным шифоньером светлого дерева, скорее всего используемым (в отсутствие иного подходящего вместилища) для складывания денег. Недокуренная сигарета Амелии Крозье лежит на серебряной подставке для сигар — подставке на длинном стебле, высотой в половину человеческого роста. Над сигаретой вьется тонкий шнурок дыма, который вздрагивает, когда захлопывается дверь.
— Ну, садись, милая, — поет Джейнифер Пирс, сбрасывая с софы ноги и шурша шелковыми юбками.
Она внимательно оглядывает Конфетку с головы до ног, похлопывая рукой по софе рядом с собою.
— Видишь, я тебе освободила уже согретое местечко.
— Спасибо, я постою, — отнекивается Конфетка, которой нестерпима даже мысль о похабных шуточках, неизбежных, если она признается, что у нее все болит и сесть ей не под силу.
— Хочешь получше рассмотреть перемены, которые мы тут произвели? — спрашивает Джейнифер Пирс, снова укладываясь на софу.
Конфетке уже совершенно ясно, что Джейнифер из звездной бляди заведения миссис Кастауэй выдвинулась в бандерши. Все в ней говорит о том, что она здесь в роли Мадам — от замысловатого наряда, который, похоже, меньше чем за час с себя не снимешь, до расслабленно-высокомерного тона. Пожалуй, всего красноречивее ее руки — пальцы выглядят колючими от колец, усыпанных камнями. Пусть порнографы описывают пенис, как меч, посох или дубинку, но нет ничего страшнее для мужчины, чем острые драгоценности на руках, от вида которых сразу съеживается е