Джонни почувствовал рывок за ремень — и увидел, как Бела Ковач замахивается выхваченным у него тяжелым ножом, целясь в голову Бастера.
Пес не выдержал, повернулся и дал деру, завывая на бегу так, что, казалось, его сердце вот-вот выскочит через пасть.
Бела Ковач закричал:
— Серебро!.. В ноже серебро!.. — уронил нож и побежал прочь, плача и тряся рукой, которой схватился за нож. Он бежал очень быстро — Джонни и представить не мог, что мальчишка его лет может так бегать.
Мама уже стояла перед Джонни на коленях, оглядывая сына со всех сторон, чтобы убедиться, что Бастер не покусал его; а папа как раз в эту минуту въехал на своем фургоне во двор. Он, вытянув шею, посмотрел через плечо на убегающего Белу и спросил, что, черт возьми, происходит.
После ужина, перед бриджем, взрослые говорили о новых соседях.
Все, кто встречался уже с мистером и миссис Ковач, находили единодушно, что это весьма приятные люди. Миссис Янг рассказала, что бакалейщик Мак-Интайр, считавшийся мастером распознавать людей с первого взгляда, говорил, что мистер Ковач ему сразу понравился; он заезжал к Мак-Интайру за продуктами и кое-какими инструментами, бакалейщик постарался разговорить его, и мистер Ковач на одни вопросы толково отвечал, другие — вежливо обходил, и это Мак-Интайру особенно понравилось. Миссис Ковач ждала в это время снаружи, в «додже» Ковачей сорок второго года выпуска, и три дамы, видевшие ее, сошлись на том, что она выглядит очень мило, хотя иностранку в ней сразу видно.
А Мэрдок с бензоколонки сообщил, что «додж» Ковачей в прекрасной форме, учитывая его возраст, и сразу видно, что машину недавно самым тщательным образом перебрали детальку за деталькой. Мэрдоку всегда нравились люди, заботливо относящиеся к своим машинам, особенно к старым, какие кое-кто счел бы непрестижными. Мэрдок утверждал, что машина многое говорит о своем хозяине.
Короче, никто не счел Ковачей «чужаками». Ну, иностранцы — это видно; но не чужаки.
А посему миссис Янг и мама Джонни на основании имеющихся свидетельских показаний пришли к соглашению о необходимости на ближайшем заседании Женского клуба внести предложение о приглашении миссис Ковач вступить в означенный клуб.
Затем разговор перешел на случившееся сегодня.
Старина Бастер приплелся домой часов в пять, покинув укрытие в поле. На каждом шагу он настороженно оглядывался.
Мама и Джонни смотрели в окно — Джонни часто моргал, пытаясь смахнуть слезы беспокойства, — а папа с пистолетом в руке вышел во двор, подозвал Бастера, приставил дуло к его уху и произвел самый тщательный осмотр. Папа хорошо знал животных. Но Бастер исправно вилял хвостом и охотно полакал воду из миски, которую папа тоже вынес с собой.
— Он в порядке, — вернувшись, сказал папа. — Не знаю, что на него нашло. Есть, вообще-то говоря, люди, которых животные терпеть не могут. Видно, этот паренек из них. Он-то не виноват… судя по словам Джонни, этот Ковач животных любит, а вот они его — нет.
— Но он хотел убить Бастера, — угрюмо возразил Джонни, который весь день был не в себе из-за этого. — Он схватил мой нож и хотел убить Бастера!
— Ты не должен на него сердиться, Джонни, — ответил папа. — Парнишка, видно, испугался до смерти и инстинктивно защищался. Бастер-то его просто в клочки разорвать хотел, уж Бог знает почему — вот Бела и схватил нож, просто что под руку подвернулось: отмахнуться. Я думаю, он жалеет сейчас об этом.
— Мне все равно, — сдвинув брови, упрямо отрезал Джонни. — Он хотел убить Бастера!
Папа вздохнул.
— Все ведь обошлось. Бастер, к счастью, увидел нож и убежал, а Бела, к счастью, промахнулся. И оба целы.
— При чем тут нож! — закричал Джонни. — Бастер моего ножа не боится! Он Белы испугался… и убежал он раньше, чем Бела схватил нож!
— Н-ну, — сказал папа, — может, и так. В любом случае, все хорошо кончилось. Не случилось никакой беды. — Он помолчал. — Знаешь, мне жаль парнишку… что вот животные его не терпят. Чего и удивляться, что он немного странный. Куда ж это годится, что мальчишка и завести себе никого не может — ни кошку, ни собаку или там хоть хомяка. Наверно, ему кажется, что он чем-то хуже остальных ребят.
Но Джонни все еще злился. Правда, после папиных слов уже меньше, чем раньше, но все равно — как простить того, кто замахивается твоим же ножом на твою собаку! Пусть даже Бастер первым начал.
— Интересно, почему он потом бросил нож и убежал? — спросила мама. — Он еще крикнул: «Серебро!» — и махал рукой, словно обжегся о рукоятку.
— А, — пожал плечами папа, — может, он схватил нож за лезвие, а крикнул: «За ребро». Оговорился, он ведь иностранец. А что рукой махал — порезался или занозу посадил.
Джонни хотел возразить, но смолчал. Занозы были ни при чем — рукоять у ножа гладкая, отполированная руками до блеска, с гладкими серебряными поясками, какие там занозы! Да и за лезвие не схватишься, если выдергиваешь нож с перекладинкой из ножен. Да ладно. Он разберется и без родителей.
Потом папа предложил — пусть завтра Джонни пойдет к Ковачам, извинится за поведение Бастера и скажет, что Белу никто и ни в чем не винит. Джонни сказал — ладно.
Потому что, хотя он понимал, что папа прав и Белу винить не за что, он хотел проучить его за то, что тот хотел убить Бастера, — и уже придумал как.
Он напугает парня до позеленения — а может быть, узнает заодно, по каким таким таинственным причинам ему надо возвращаться домой в определенное время и не позже. «В некоторые дни»…
Наконец взрослые занялись своим бриджем, и Джонни оставил их — вышел на крыльцо и сел там рядом с Бастером, и они сидели и вместе смотрели на огромную желтую полную луну, горевшую в небе как прожектор. Бастер, похоже, устал. Последние два часа он бродил по лужайке, обнюхивал каждую травинку, какой касался Бела, тихо рычал — а время от времени издавал вдруг довольно испуганный вой. Сейчас, однако, он сидел смирно, а Джонни чесал его за ушами и думал про завтрашний день.
Хорошая идея. Так он и сделает — напугает Белу как следует, а потом объяснит, за что, и помирится с ним, потому что Бела все-таки вроде хороший парень… чудной только немножко.
На другой день Джонни взял фонарик и часам к трем явился на бывшую ферму Бурманов. Он пошел не по дороге, а прямо через поросшее сорняками кукурузное поле, которое старик Бурман когда-то так любовно лелеял. Выйдя из редкой кукурузы, Джонни увидел Белу Ковача, игравшего во дворе возле ветряка.
Увидев Джонни, Бела замер, широко открыв глаза, и в его облике опять мелькнуло что-то от животного, готового в любой миг рвануться и убежать.
— Я пришел извиниться. Мне жаль, что Бастер хотел тебя покусать.
— Ну… — Бела вдруг часто замигал. Его руки были сложены коробочкой на высоте пояса.
Джонни ждал, что Бела скажет еще что-нибудь, но тот молчал. Джонни с любопытством посмотрел на руки Белы.
— Что там у тебя?
Губы Белы дрогнули. Он поднял руку, и Джонни увидел на его ладошке мышь. Она свернулась в комок, широко открыв рот, — но, заметил Джонни, даже не пробовала укусить. В крохотных черных глазах блестел ужас.
— Я ее поймал, — объяснил Бела. — В амбаре.
— Зачем тебе понадобилось ловить мышь? — с некоторым отвращением спросил Джонни. — Кошки-то на что?
Бела опять мигнул, и Джонни вдруг показалось, что Бела собирался плакать перед его появлением, да и теперь сдерживает слезы.
— Я хотел с ней подружиться, — тихо сказал Бела. — Но в Америке все как дома. Все животные меня боятся и не любят.
— Ха, еще бы ей не испугаться — раз ты ее поймал и держишь. Всякая мышь тут испугается.
— Но не так.
Бела встал на колени и осторожно опустил мышь на землю. Секунду она серым мячиком лежала на земле — затем развернулась и кинулась наутек, да так быстро, что на полпути к амбару споткнулась и дважды кувыркнулась через голову, а добравшись наконец до заветной щели между досок амбара, промахнулась и с разбегу ударилась о доски. В следующий миг, отчаянно работая лапками, мышь исчезла.
— Видишь? — сказал Бела. — До смерти пугается и бежит. Кошка сделала бы то же самое. Не будет у меня никаких ручных зверей… — Он поднялся на ноги и улыбнулся своей странной, застенчивой и одинокой улыбкой. — Я тоже жалею о вчерашнем, Джонни. Мне жаль, что я пытался ударить твою собаку. Я не хотел…
— О… — неловко пробормотал Джонни, вспомнив, как папа пожалел Белу — и вспомнив о том, что он задумал. — О… забудем это. Ага?
Потом Бела привел его в дом — познакомить с родителями.
Мистер Ковач оказался высоким, крепким и красивым человеком средних лет, и двигался он так же плавно, как Бела. И миссис Ковач тоже — Джонни заметил это, как только вошел в гостиную. Родители Белы как раз заканчивали обедать, и, когда Джонни вошел, оба встали. Манеры Старого Света — и это удивительное плавное изящество движений, напоминающее о естественно-грациозных движениях животных.
— Мама, папа, — сказал Бела, — вот Джонни Стивенс, с которым мы вчера познакомились.
Мистер Ковач крепко, но осторожно пожал Джонни руку — судя по величине ладони и ее твердости, папа Белы был очень-очень сильным.
Забавно: когда Джонни отпустил его руку, кончики его пальцев скользнули по чему-то колкому — точь-в-точь папина щека после бритья, только жестче. Точно короткая щетина.
Глупости, конечно. На ладонях волос ни у кого не бывает. Наверно, у мистера Ковача просто мозоли на руках шелушатся…
Миссис Ковач — красивая, тонкая женщина, — вежливо склонила голову и поздоровалась (у нее акцент был куда заметнее, чем у Белы):
— Здравствуйте, мистер Стивенс, рада вас видеть.
Джонни показалось, что он стал немножко выше ростом: его еще никто никогда не величал «мистер Стивенс».
— Очень рад с вами познакомиться, — ответил он.
— Бела рассказал нам о том, что случилось вчера, — продолжала миссис Ковач. — Я тоже прошу у вас извинения. Увы, животные просто не любят нас. Как ни жаль, но это наша фамильная черта.