Таким образом, как для самого главы Румынии, так и для иностранных аналитиков из числа сотрудников государственных институтов западных стран, прежде всего, США, проблема возможного разрешения противоречий в Варшавском блоке рассматривалась с учётом применения СССР и его союзниками военной силы в отношении несогласных с Москвой и слишком самостоятельных членов пакта. Для Бухареста было важно, с одной стороны, усилить свои международные позиции, а с другой, проводить оборонную политику, способную обеспечить реализацию военной доктрины «всенародной войны» как единственно возможной в создававшихся условиях.
В конце 1975 г. именно советско-югославское сближение создавало определенные подозрения у румынского руководства по поводу последовательности югославской стороны на румынском направлении как в области внешней, так и оборонной политики. Со своей стороны, Белград стремился подчеркнуть неизменность проводимого курса неприсоединения, отказа от блоковости как внешнеполитического принципа и готовность оказать сопротивление любой попытке интервенции вне зависимости от того, кто мог её осуществить. 7 декабря 1975 г. газета «Борба» опубликовала статью, которая фактически раскрыла отношение югославского руководства к вопросу об обладании Югославией ядерным оружием. Это было сделано при явном участии югославских официальных лиц, так как на проходивших весной и осенью закрытых совещания с военными и учеными лично Тито требовал сохранить в тайне начало работ в области создания ядерного оружия. В статье заявлялось о том, что «в случае планирования массового террора или использования ядерного оружия, или какого-либо другого оружия массового уничтожения, наша страна может в рамках общей оборонной концепции пересмотреть своё отношение к вопросу о нераспространении ядерного оружия…». Более того, создавалось впечатление о готовности СФРЮ к производству этого оружия. Такие подозрения порождали замечания в опубликованной статье о том, что «сейчас существует возможность, как на Востоке, так и на Западе, производить ядерное оружие, стоящее несколько сотен долларов, а не несколько миллионов долларов, как это было ранее. Дешевое и простое производство “миниатюрного ядерного оружия”, способного уничтожать целые подразделения или штабы агрессора, произвело бы отрезвляющий эффект на любого, кто замысливает интервенцию против нашей страны»[1791]. В определенной степени эти заявления были рассчитаны на укрепление представлений о Югославии как способной к жёстким действиям, несмотря на провозглашенный курс неприсоединения и нераспространения ядерного оружия и технологий, в случае возникновения угрозы её суверенитету. Такая позиция учитывалась и имевшей с СФРЮ особые отношения Румынией, опасавшейся сближения Белграда как с Западом, так и с Востоком.
Визит югославского министра иностранных дел М. Минина 24-25 декабря 1975 г. в Бухарест, т. е. через две недели после его посещения Москвы, где он был 8-11 декабря, имел, как было об этом сообщено в СМИ двух стран, «рабочий характер». Его значение, однако, было намного важнее, и он являлся серьезным шагом югославской дипломатии в деле укрепления взаимоотношений с Румынией, включая оборонный аспект[1792]. Проходившие в Вене переговоры о взаимном и сбалансированном сокращении сил (MBFR) привлекали внимание румынской стороны, позиция которой была заявлена 18 декабря 1975 г. Н. Чаушеску перед Великим Народным собранием и заключалась в том, что в переговорах по данному вопросу должны участвовать все европейские государства[1793]. Этот тезис отражал общую точку зрения Бухареста на недопустимость игнорирования интересов средних и малых государств, судьбу которых не могут решать сверхдержавы и блоки, которые они возглавляют. Румынское руководство рассчитывало на поддержку своих югославских партнеров в реализации этой идеи, так как и для СФРЮ подобная позиция была наиболее приемлема. В случае участия в выработке и принятии решений как Румыния, так и Югославия укрепляли свои позиции в Европе и получали гарантии своего суверенитета. Они также могли добиваться сокращения военного присутствия на Балканах и вывода иностранных войск (включая советских) из стран-членов двух противостоявших блоков.
Не менее важным для румынской стороны было получение от югославов согласия на предоставление Румынии статуса наблюдателя на предстоящей конференции Движения неприсоединения, которая должна была пройти в 1976 г. в г. Коломбо[1794]. Для румынского руководства участие в Движении означало ещё одну возможность укрепления самостоятельности Румынии – члена ОВД – от СССР и проводимого им внешнеполитического курса, а также являлось ещё одной гарантией советского невмешательства во внутренние дела СРР. Балканский аспект совместных внешнеполитических действий заключался в стремлении Бухареста реализовать программу многостороннего сотрудничества государств региона, что позволило бы им уменьшить военные угрозы в отношении соседей независимо от принадлежности к противостоявшим блокам и минимизировать влияние «великих держав», а также двух военно-политических блоков на региональную ситуацию. Для Белграда подобный подход был также приемлем. Однако югославское руководство не хотело демонстративно выдвигать этот тезис, способный серьезно повлиять на отношения СФРЮ с США и СССР (последнее, судя по всему, было в тот момент более актуально), а также создать проблемы в самом Движении неприсоединения, где существовали разновекторные предпочтения у его членов из числа стран т. н. третьего мира.
Несмотря на признаки улучшения взаимоотношений между Белградом и Москвой, в декабре 1975 г. в американских военных и политических кругах продолжали внимательно следить за действиями СССР в отношении Югославии. В этой связи делались предположения о том, что существует три возможных сценария развития событий. Первый из них – соблюдение «status quo», второй предусматривал оказание давления со стороны СССР на Югославию и проведение им подрывной работы против властей страны. Наконец, третий сценарий – открытое военное вмешательство в виде проведения военной операции с территории Венгрии. США настаивали на том, чтобы в случае реализации последних двух вариантов советских действий НАТО предприняло контрмеры. При этом признавалась ограниченность возможностей Запада повлиять на ситуацию в положительном для него направлении, если Варшавский пакт приступит к осуществлению подобного плана. Также отмечалось, что наступление НАТО могло развиваться из Италии, а не из Северной Греции[1795].
Из всех коммунистических Балканских государств наибольшие трудности при реализации своей оборонной политики начинала испытывать Албания. К концу 1975 г. внешнеполитические позиции НРА и её оборонная стратегия в региональном контексте всё больше зависели от ситуации, складывавшейся в албано-китайском неформальном политическом союзе, и от военно-технического сотрудничества с КНР. Со стороны СССР и его наиболее доверенных союзников по ОВД из числа восточноевропейских стран интерес в отношении Тираны продолжал сохранять устойчивый характер. Более того, фактически на повестку дня ставился вопрос оказания влияния на Албанию. Об этом свидетельствовало заключенное между разведками СССР и Чехословакии, вероятно, в конце 1974 – начале 1975 гг. соглашение о сотрудничестве. Одним из направлений совместных действий была «разработка мероприятий по выводу Албании из-под влияния КНР и налаживание процесса нормализации с ней…»[1796].
По мнению американских экспертов, существовала реальная возможность продолжительной нестабильности в руководстве НРА, когда ни одна из вероятных группировок (такая формулировка свидетельствовала более о предположениях, но не о конкретном знании ситуации) не добилась ещё преимуществ, что могло способствовать появлению «различных многочисленных неверных расчётов». Одновременно делался вывод о том, что «в то время как порой Югославия считается наиболее возможной пороховой бочкой в будущем, потенциалом Албании в этой связи не стоит пренебрегать… Что же касается Советского Союза, то военная интервенция против Албании была бы чрезвычайно трудной для него, и это одна из главных причин, почему албанцы смогли сбросить советскую опеку сразу. Более того, китайцы, … смогли бы ответить в той или иной форме и постараться поддержать своего постоянного верного союзника; в противном случае они бы испытали унижение, которое каждая страна третьего мира могла увидеть и получить урок… С появлением нового руководства как в Тиране, так и в Пекине и с продолжением охлаждения связей с Китаем, ситуация могла бы стать другой». В этой связи делалось предположение о том, что с окончанием эры Э. Ходжи существовала реальная возможность внешнеполитической ориентации нового руководства и составлявших его фракций на КНР, СФРЮ, Румынию и даже Запад[1797].
В декабре 1975 г. в Пекин была направлена большая албанская военная делегация, в задачу которой входило получение от КНР в максимально возможных объемах военного оборудования и вооружений, включая тяжёлую военную технику. Предыдущий визит члена Политбюро ЦК АПТ А. Чарчани, прибывшего в Китай с целью добиться расширения экономической помощи, оказался безрезультатным, и в Тиране пришли к выводу о том, что китайская сторона начала снижать уровень отношений со своим союзником на Балканах[1798]. Одновременно КНР настаивала на возвращении части кредитов, что также было воспринято албанским руководством и, в частности, Э. Ходжей как недружественное поведение. Инструктируя главу делегации начальника Генерального штаба В. Лакая, он предупреждал его о том, что «с китайцами мы на ножах, как это было с русскими в 60-е»